— Вы к тому клоните, что хотите поселить в башне Хаберманшу? — изумился Кокшаров.
— Да уж поселил.
— Что?!
— Там же, над башней, купол есть, а между куполом и первым этажом — что-то вроде чердака. Если приставить лестницу к крыше, то даже дама легко вскарабкается — лазят же они на чердаки с корзинами мокрого белья, и ничего, управляются.
— Какие, к черту, корзины?! — взревел Кокшаров. — Вы хотите сказать, что вон там сидит сейчас эта старуха?!
Он ткнул пальцем вверх и наискосок.
— Да, господин Кокшаров, именно она там сидит. Я добыл для нее одеяла, дал ей кувшин с водой и корзинку с продовольствием. У нее с собой молитвенник…
— Вы с ума сошли!
— Нет.
Уж что-что, а говорить «нет» Лабрюйер умел. И это чувствовалось.
— Немедленно снимите старуху с чердака и отправьте в полицию.
— Нет. Пусть пока там посидит. Видите ли, господин Кокшаров, ей нужно вспомнить слова своей покойной госпожи очень точно. Да вы садитесь, в ногах правды нет.
— Господин Гроссмайстер! — по такому случаю Кокшаров даже настоящую фамилию Лабрюйера вспомнил. — Мне дела нет до покойниц и до их прислуги! Если вы не сдадите старуху в полицию — это сделаю я!
Он устремился к двери, распахнул ее — и уперся лбом в плечо Енисеева. Тут же находился Стрельский с перепуганной рожей.
— Вы подслушивали! — крикнул он. — Ну что это такое?! К черту! Стрельский, все из-за вас! Калхас чертов! Навязали мне на шею свою «Прекрасную Елену»! К дьяволу! Я снимаю ее с репертуара! Господа Аяксы, вы оба свободны! Убирайтесь ко всем чертям!
— Боже мой! — завопил Стрельский вслед выбегающему с дачи Кокшарову. — При чем тут Оффенбах?! Иван, ты в корне неправ!
Енисеев расхохотался.
— Вот ведь дьявольщина, — сказал он. — Раз в кои веки решил сделать артистическую карьеру — и полный провал! Нужно телефонировать репортерам — пусть повеселятся.
— Нет, — ответил Лабрюйер. — Вы все слышали?
— Полагаю, что все.
— Про старуху на чердаке мы разобрали, — добавил Стрельский. — Послушайте, мой юный друг, отдайте вы старую ведьму полицейским.
— Этого нельзя делать, Самсон Платонович. По весомой причине.
Лабрюйер вдруг сделался хмур, как осенняя туча.
— Лично я таковой причины не вижу, — заметил Енисеев. — Для чего вы ее спрятали — понятно. Вы уводите следствие от Валентиночки. Сие похвально. Однако, если старуха действительно знает что-то важное, нужно передать ее следователям…
— Нет, говорю вам. Я сам с ней разберусь.
— Вообразили себя Пинкертоном?
— Вы не знаете рижской полиции. При господине Кошко это была лучшая городская полиция Российской империи, а теперь… теперь… Никто не будет заниматься перепуганной старухой, понимаете? Ее только еще больше запугают! У них же есть Селецкая! У них же драма страсти, кошмар ревности! Актриса-убийца! Вся Рига в восторге! — выкрикнул Лабрюйер. — Горнфельд уже ходит индюком, он уже всем репортерам рассказал, как напал на след Селецкой! И очень складно рассказал, вы уж мне поверьте!