Губы Гюльсене трепетали будто силились что-то сказать, но говорили только глаза. Они молили о чем-то, звали, требовали и страшились одновременно. Эти глаза заглянули глубоко в сердце Ефрема, туда, куда спрятал он давно свои горячие молодые желания. Вот туда и проникли эти глаза, сразу захватив всего Ефрема с душой и телом его, полностью и навсегда.
В это мгновение они полюбили! Весь мир для них в этот миг канул в небытие. Были только они двое. Они любили!.. Они стояли близко друг к другу, в одном из дворцовых переходов. Их никто не видел. Вдруг глаза Гюльсене стали влажнеть. Все, что она боялась произнести вслух, с отчаянием и одновременно с радостью, стало тихо выливаться из ее глаз крупными чистыми слезами.
– Что ты, – робко спросил сдавленным голосом Ефрем, – обидел кто?..
Он протянул обе руки ей навстречу. Она тоже, поддавшись порыву, протянула к нему свои, шагнула к нему и прижала его ладони к своей полуоткрытой, тугой груди. Это произошло машинально, так быстро и неожиданно для обоих, что Ефрем задохнулся и чуть не потерял сознание, ощутив бархат ее кожи и запах молодого женского тела. От его прикосновения, ноги ее и тело ослабли, она покачнулась. Ефрем не владел собой. Он подхватил ее и поднял.
– Ефрем, Ефрем… Милый… – шептала она словно в бреду.
– Что ты, что с тобой, лапушка!.. – заговорил он неожиданно по-русски, только ею поглощенный.
Незнакомая речь вернула Гюльсене к действительности.
– Ой, увидят, опусти скорее! – взволнованно зашептала она.
Ефрем покорился, но продолжал сжимать ее в объятиях. Сердца у обоих бешено бились. Наконец Гюльсене первая взяла себя в руки. Она отстранилась от Ефрема, огляделась, – не видел ли кто, – и прошептала, сдерживая дыхание:
– После захода солнца будь в своем доме, жди меня и ничему не удивляйся и ничего не опасайся… жди.
Она вновь осмотрелась по сторонам, быстро обняла его за шею и поцеловала в губы. Отстранилась, огляделась и быстро ушла, закрывшись в пол-лица полупрозрачной накидкой.
Остаток дня Ефрем провел в какой-то сладкой полудреме. Все, с кем ему довелось в этот день видеться, настороженно заглядывали ему в лицо и осведомлялись, не болен ли. Очень боялись какой-нибудь заразы.
Кончился день. Ефрем сидел в темноте на террасе второго этажа своего дома, на ковре, устилавшем весь пол, и ждал. Кругом разливался серебристый свет луны. Слышался звон цикад, лай собак на соседних и дальних улицах и дворах. Изредка из-за дувала доносился стук колотушки городского сторожа. Ефрем ждал, и волнение сотрясало его от головы до пят. Он уже побывал во многих схватках, лазал на стены под градом стрел и пуль, не раз рубился в конном и пешем строю, ходил в атаки с саблей против ружей. Ему хорошо был знаком сосущий комок страха под ложечкой, появляющийся перед битвой… Но он ни разу не испытал таких сильных и одновременно сладких мук и озноба. Это было что-то ни разу не познанное им.