Фома выбрал новую саблю. Людмиле колдун подал военный пистолет и насыпал в тряпичный мешочек серебряных пуль против оборотней. Яне понравился широкий нож с обтянутой кожей рукояткой. Ахтымбан взял два кинжала. Моня выбрала складной нож и дамский пистолет. Я снял с крюка на потолке черкесскую саблю, но колдун, заметив мой выбор, отрицательно махнул рукой и, загадочно мигнув, подозвал к себе.
— Держи, — старик развернул широкий отрезок бархата и дарственно поднес мне причудливый клинок средней длины.
— Благодарю, вещий кудесник, — я поблагодарил колдуна по вежливой привычке, а не потому, что мне понравилось оружие. Изогнутый волной клинок производил несерьезное впечатление. В представительности он много проигрывал мечу или сабле. Такое оружие годилось для украшения каминного зала, а не для сражений с врагами. Его рукоять была выполнена в форме кошачьей лапы, а на лезвии виднелась гравюра бегущего барса, вместо шерсти покрытого рыбьей чешуей.
Вопреки первоначальному сомнению клинок быстро завоевал мою симпатию. Он удобно лег в руку. Я покрутил его на скорости, перебрасывая из одной руки в другую, срезал с потолка пучок сушеной мяты и со всего маху ударил когтями по гравюре. На лезвии не осталось и царапинки.
— Славная работа, — удивленно восхитился я.
— Сам ковал, сам и заговаривал, — похвастался колдун, потирая покрытые несмываемым налетом, будто проржавевшие руки.
Фома отодвинул меня плечом. Он вытряхнул на стол из замшевого мешочка пару горстей золотых монет и пачку тысячных ассигнаций. Колдун внимательно пересчитал деньги, бормоча о том, что они истекают загубленной живой кровью и потому до воскресного дня их надо выдерживать под ручейным камнем, чтобы пошли впрок.
— Иными не владеем, — буркнул Фома.
Старик перестал причитать над золотом и ассигнациями. Его глаза, похожие на цепкие коробочки череды, пробежали по Фоме, вдумчиво застыли и прыгнули на меня жадной саранчой.
— Давно с вами тот молодец?
— Все лето, — недоуменно хмыкнул Фома, спрашивая заерзавшими глазами: «А что с ним не так?»
— Он будет худшим из вас. Я вижу на нем смерть твою, — колдун ткнул его в грудь корявым пальцем.
Людмила радостно усмехнулась.
— Околесицу несешь, седой хрыч, — угловатое лицо Фомы разгладилось. — Заварной ведьминой травы обхлебался. Вот всяко разно и примерещилось. Не по силам Барчонку со мной тягаться.
— Поживешь — узнаешь, — лукаво сощурился колдун. — А мне — тка не дожить до того дня. Мне все одно. Кто в какую землю ляжет, а для кого не найдется и земли.
Я был потрясен: «Что значит, я буду хуже их всех. Что же такого ужасного мне предстоит натворить? И правда ли, что я убью Фому?»