Его глаза уставились на мобильный телефон, но он отвел их. Нет. Только не это.
Уничтожать себя алкоголем – одно дело, но трахнуть Оливию дважды за день впервые за последние тринадцать лет, в беспомощной вспышке потенции, будет насилием над его душой. Опасно даже снова думать о ней, как они трахались на старых местах, думать о ней так, как он думал раньше. Скучать по ней, как он скучал раньше.
Он налил еще ликера в стакан и еще больше воды в бутылку. Входная дверь открылась, застав его врасплох, – он чуть не выронил бутылку. Но это же абсурд. Считать, что его могут поймать на том, что он думает об Оливии. Это полнейший абсурд.
– Лита? – сказал он.
Она зашла на кухню, к его радости. Но теперь у него должна быть причина, почему он ее позвал? Имя, лицо. Он мог бы попросить ее о чем-то большем, взамен самого факта ее существования. Например, сделать аборт. Убить ребенка, убить его, пока еще есть время. Годфри пытался приучить себя к мысли, что нужно стараться видеть потенциальное добро, исходящее из ее решения. Странные вещи случались во время его профессиональной практики. Но они так и оставались в рамках работы; он ненавидел это, ненавидел существо внутри нее и оно заставляло его живот сворачиваться, как от кислоты, каждый раз, когда он об этом думал, что надо сказать, происходило все время. Он постоянно чувствовал себя так. У него появилось знакомое желание осушить одним глотком только что налитый и зажатый в руке стакан.
– Мне сказали, что в полдень тебе звонил молодой человек, – произнес он. (На самом деле, ему сказали, что она ушла гулять с каким-то хулиганом с конским хвостом.)
– О, – сказала она. – Питер.
– Что за Питер? – спросил он.
– Руманчек. Он новенький.
– Оборотень, – сказал он.
– В любом случае, он очень милый, – ответила Лита. – Мне сказали, ты сегодня был рыцарем в сияющих доспехах для тети Оливии, – продолжила она, меняя тему.
Он чуть не разлил свой напиток. Она не знает. Каким-то образом, никто по-прежнему не знает. Ловкость сознательного невежества настолько же впечатляющая, как пирамиды.
Кроме Романа. Невысказанная осведомленность четко читалась в глазах парня этим днем. Дом Годфри полон секретов, и он знал, как никто другой, их можно раскопать, приложив немного хитрости и смекалки. Но в этом деле узнать точно можно, лишь спросив напрямую, в этом расследовании он не имел никакого интереса. И, предположил, что мальчик знает, но не распространяется об этом. Преступление, что он недооценил великодушие племянника. Но все же услышать имя Оливии от Литы было пугающе странно. Когда Мэри произносила его, слышалась обнадеживающая злоба; то, как произносила его Лита, превращало Оливию в чью-то милую старую тетушку.