Но если я под подозрением, зачем они приходили? Тем самым они меня предупредили, и я могу уничтожить улики, броситься к телефону и позвонить в Венецию. Впрочем, может, они на это и рассчитывали? Возможно, у них недостает против меня улик и они хотели заставить меня запаниковать, наделать глупостей, которые можно будет использовать против меня, забив, так сказать, в мой гроб последние гвозди? Или у них уже есть веские доказательства? По всей вероятности, это факт, что итальянцы использовали мебель Леонардо для пересылки кокаина в Стокгольм. И делалось это через мой магазин. Посылал Пичи, а продавал я. Этого я никогда не смогу отрицать. То есть саму продажу мебели. Но они не могут доказать, что я знал о происходящем и что участвовал в этом деле. Не в мою пользу, правда, было то, что я не только ходил в мастерскую Пичи в Венеции, но и посетил Анну Сансовино, которая, по всей вероятности, была под наблюдением итальянской полиции. Возможно, картина для них совершенно ясна. Андерсу нужны были деньги, чтобы финансировать свое поместье. Его старинный друг детства помогает ему. Другими соучастниками были женщина в Венеции, работающая на итальянскую мафию, и торговец мебелью. Тоже итальянец и поэтому естественный компаньон. И то, что их нет в живых, только осложняет мое положение, так как они уже не могут реабилитировать меня.
Сейчас множество полицейских ассистентов сидят в каком-нибудь центре прослушивания и ждут, когда я стану звонить своим преступным сообщникам. Может быть, и моя квартира уже напичкана подслушивающими устройствами? Правда, устанавливать их запрещено законом, но полиция, кажется, относится к этому запрету не слишком серьезно. Цель оправдывает средства. А теперь они надеются, наверное, на то, что я запаникую и выведу их на главных преступников. «Ну, что ж, добро пожаловать», — подумал я. Потом вошел в лавку и прошел в контору, включил плитку и поставил чайник. Я ничего не сделаю им на радость. Не буду говорить по телефону так, чтобы это можно было превратно истолковать и не буду совершать подозрительных поездок. Впрочем, что было бы, действуй я таким образом? Даже если бы я позвонил архиепископу, начальнику полиции или губернатору Стокгольма и рассказал бы им о контрабанде и деньгах, что тогда? Просто паника распространилась бы на самое высшее руководство.
Но их визит подсказал мне новую точку зрения на смерть Андерса. В своих прежних размышлениях я исходил из ревности и борьбы за карьеру. Теперь в них появилось нечто совсем другое и вполне конкретное. Андерса надо было убрать, потому что он стал опасен.