Он подошел к двери. На мгновение его обуял такой страх, что он не мог сойти с места. Что он мог увидеть в комнате дочери? Сатиров, трахающих девственниц? Собственную дочь обнаженной на метле? Чертовщина! Он знал, что увидит там. Он увидит дочь с горящими от ненависти глазами. Танцующую дочь и больше никого.
Андрей толкнул дверь и в изумлении открыл рот. Он больше ничего не слышал. Крещендо сумасшедшего оркестра больше не волновало его. Да и вопли жены, подбежавшей к нему, были будто с другой планеты. Он пожалел, что заглянул туда. Он пожалел, что вообще родился. Ему захотелось спрятаться. Убежать и спрятаться. Но Андрей вдруг понял, что поздно. Слишком поздно.
На похороны приехали все. Даже те, с кем Андрей не общался. Родни у него было много, но Катя знала только близких. Для поминок сняли заводскую столовую. Столы составлять не стали, за каждым умещалось по четыре человека. Настя не любила папину родню. Бабушка – манерная старуха – почему-то считала себя особой дворянских кровей, хотя, как говорил ныне покойный дедушка, ее муж, у них в семье пудель Максик более благородного происхождения. Настя всегда смеялась над его высказыванием, хотя ничего не понимала в происхождениях. Ее смешило сравнение бабушки с собакой. Причем бабуля-княжна в этом сравнении проигрывала кучерявой псине всухую. Все разговоры со старухой сводились к нравоучениям; все возражения Насти нарывались на грубую критику и проклятия со стороны «любящей» бабушки. Невоспитанная, как и мать, вскрикивала бабуля и удалялась грациозной походкой. На похоронах сына она выполнила тот же ритуал с одним отличием, продиктованным данным конкретным случаем. Она обвинила их с мамой в смерти отца.
Дядя Миша отвратителен, как и его мама, но без пряток за ширму дворянского происхождения. Его видели таким, каким он был на самом деле. И это ему нравилось, чего нельзя сказать о тех людях, с кем ему доводилось общаться. За небольшим исключением. Одно из исключений сейчас стояло рядом с ним. Девушка едва ли старше Насти была одета не по ситуации. Будто она заскочила на похороны по пути с фестиваля Слунце ее скле на Октоберфест. Причем этот крюк слегка проветрил девицу, и ей нужно было выпить, о чем она все время твердила, не стесняясь ни в частности дочери усопшего, ни ситуации вообще.
Дядя Миша выглядел под стать своей подруге. Мятые джинсы с лохмотьями по краям брючин, кожаная куртка поверх черной майки с рисунком с обложки какого-то альбома Iron Maiden. Если бы не седина на висках и не обрюзгшее от чрезмерного употребления спиртного лицо, их можно было бы счесть сверстниками. Глупыми, не обремененными мозгами подростками. Дядя Миша к сорока годам не имел ничего, что могло бы сказать, что человек не зря живет на этом свете. У него даже никогда не было жены, только вот такие вот вертихвостки, бывшие школьницы. Папа был младше его на четыре года, но что касалось положения в жизни, он стоял на десяток ступеней выше старшего брата.