Приказ Военно-революционного комитета выполнялся беспрекословно.
Из ворот казарм выходила рота. Рядом с Борисом Лавровым, полуротным, шагал унтер, у него было желтое, сухое, с обвислыми усами лицо. Глаза смотрели так, что, казалось, о них можно было уколоться. Он едва заметно прихрамывал.
— Где ротный? — спросил Мытнин.
Ротный командир неторопливо выдвинулся из-под арки вслед за последним взводом. Он подошел, не поднося руку к козырьку.
Мытнин, глядя прямо ему в лицо, жестко спросил:
— Подчиняетесь власти Военно-революционного комитета?
— Так точно, гражданин комиссар, подчиняюсь, — отвечал офицер, и рука его потянулась к козырьку.
Мытнин подозвал унтера, чтобы тот слышал приказ:
— Извольте вести роту к Полицейскому мосту, развернуться цепью поперек Невского проспекта, никого в район Главного штаба не пропускать. Понятно?
— Так точно, гражданин комиссар, приказание ваше будет исполнено!
— Дальнейшие приказания получите на месте. За неисполнение ответите по всей строгости. По всей строгости революционного закона, — повторил он отчетливо. — Понятно?
— Так точно, гражданин комиссар.
— Ступайте!
Николай подошел ближе, и унтер, четко повернувшись, увидел его и сразу узнал. Но они только понимающе усмехнулись друг другу. Им, лежавшим рядом на койках госпитальной палаты, встреча в таком деле казалась очень естественной. Здороваться и радоваться было просто некогда.
— Шагом а-арш!
Солдаты дружно зашагали к Мойке.
— Рота, кроме командира, верная, — обращаясь к Николаю, проговорил Мытнин. — Много фронтовиков. Видел унтера? Злой. Колючий. Хорош! Этот спуску не даст.
— Я его знаю, — коротко отозвался Николай.
— А из Лаврова, я тебе уже говорил, может выйти толк. Ведет себя дельно.
Другая рота была направлена на Конюшенную площадь, третья — к Певческой капелле.
Николай спросил:
— А крепки? Пойдут на штурм?
— Большинство крепки. Будь уверенный!
Следующую роту вел фельдфебель.
Два молодых солдата, безусые, круглолицые, переговаривались, смеясь:
— Вась, а Вась, слышь ты, в ударный нас посылают!
— Ну-у-у?
— Вот те и ну. Пиши матке, прощайся!
— Не болтать в строю! — прикрикнул фельдфебель. — Я те поболтаю! — Он сжал и тотчас же с сожалением разжал кулак. Лицо его, как всегда при начальстве, застыло в служебной свирепости. — Стройсь! — командовал он. — Ты! Пузо выпятил! Жива! Никаких шевелений!
И он пошел к Мытнину с заготовленным по всей форме рапортом.
Но Николай перебил:
— А где ротный?
— Не могу знать, вашвсокродь, господин комиссар!
При этом он глядел не на Николая, а на Мытнина.
— Как же вы не знаете?
Фельдфебель стоял вытянувшись, взяв руку под козырек, выпучив на Мытнина свои желтые птичьи глаза. Он стоял безгласно и неподвижно.