— А полуротный? — спросил Мытнин.
— Так точно, полуротного командира, их высокоблагородия подпоручика Нащокина, тоже нету, ваше высокородь, господин комиссар! — отрапортовал фельдфебель.
Он по-старому называл и младших офицеров «высокоблагородием», как полагалось в гвардии.
— Ни одного офицера нет при роте?
Фельдфебель тянулся молча.
— Опустите руку.
Мытнин хмурился.
— Ротный — капитан Орлов, вчера только прибыл, — пояснил он Николаю. — Контра первостатейная. Погоди, я сейчас поищу…
Он ушел в казармы и вскоре вернулся с молоденьким прапорщиком, который бежал за ним, на ходу пристегивая портупею. Глаза у прапорщика блестели так, словно он шел на любовное свидание.
— Попробуем, — сообщил Мытнин. — Без дела в собрании болтался, никуда еще не прикомандирован. Пусть при роте будет. Примите роту, прапорщик! — обратился он к офицеру. — Ведите к Троицкому мосту, разверните цепью, никого сюда не пропускать! Поняли?
— Так точно, понял! — восторженно отвечал прапорщик, вытягиваясь. Вдруг, в один миг, он стал командиром роты. Кто бы мог подумать!
И он стал командовать с таким азартом, что даже фельдфебелю понравилось.
Когда все роты были распределены, Мытнин сказал:
— А мы с тобой — к Полицейскому мосту. Остались тут комитетчики дежурить. Командир бродит скучный — сам не знает, на каком свете живет. Смех смотреть на него.
И они зашагали. В этом сыром тумане, в пронизывающей свежести осеннего дня они вдруг заторопились. Беспокойство овладевало ими теперь в этом бездеятельном промежутке. Да правда ли, что сегодня решается дело? Не сон ли это? Не причудилась ли вся эта власть над полком?
— А ну-ка, брат, бегом, а?
И они побежали.
У Конюшенной площади вновь пошли медленно и степенно.
— Я понимаю, что надо брать офицерье, если идет, — заговорил Николай. — Только не лежит душа. Неверный народ!
— Не все, брат, не все! Присмотрись, так среди них тоже порядочный народ найдется. Нужны нам командиры — отчего ж из прежних кой-кого почестней не взять?
И оба замолчали, торопясь туда, где был назначен бой.
XXXIII
По Невскому проспекту двигались толпы людей. Звонки трамваев, гудки автомобилей не могли согнать всю эту бушующую массу на тротуары. Извозчики ругались. У Садовой улицы, перед витриной «Вечернего времени», и у Михайловской улицы, перед Городской думой, все звуки сливались в сплошной, непрерывный гул, словно тут работал огромной мощности неслыханный разноголосый мотор. На ступеньки Городской думы подымались гимназисты, офицеры, девицы, помощники присяжных поверенных, лавочники.
Толпу шатало. Она подавалась то туда, то сюда, ловя последние новости. То и дело слышалось: