— Этого мне не надо. Давай ключи!
— Иди отсюда, каторжник, иди своей дорогой, добром прошу.
— Добром прошу: давай ключи.
— А не дам? — Исклеванное оспой лицо Савостьяна стало пестрым, как ситец в мелкую крапинку.
— Силой возьмем.
— Попробуй…
Хромая, Павел Сидорович прошел под сарай, взял лом.
— Выдирать замки будем…
Савостьян приподнял чашку, ударил об землю. Из нее во все стороны брызнула сметана.
— Кровопивцы! — крючьями пальцев зацепил воротник рубахи — рраз! — разорвал до пояса и, сверкая голым животом, пошел на учителя. Шел мелким шагом, как слепой, вытянув вперед руки.
— Убьет! Люди добрые, убьет! — завопил Елисей. — Да ты чего смотришь, Захар, кричи народ!
Павел Сидорович наклонил голову. Из-под клочковатых бровей ожег Савостьяна взглядом серых, как сталь на изломе, глаз. Савостьян остановился.
— Ломайте, корежьте!.. Кровью вашей возьму плату. Кровью! Слышишь меня, рвань каторжная?
Савостьян убежал в дом.
Павел Сидорович подошел к амбару, поплевал на руки, поддел концом лома замок. Запоры были крепкие. Учитель побагровел, на руках у него вздулись синие жилы…
— Помоги, Захар Кузьмич, — глухим от натуги голосом попросил он.
Здоровой рукой Захар ухватился за конец лома, налег. Хрустнуло дерево, с визгом вылезла бурая от ржавчины петля, звякнув, отвалился замок.
Из амбара пахнуло густым настоем лежалого хлеба и мышиного помета. В одной половине под потолком висели связки соленого янтарно-желтого сала, на стене — хомуты, узды, шлеи, вожжи, веревки. В углу, в небольшом закроме, разделенном на клетки, белела мука. В одной — ржаная, в другой — пшеничная, в третьей — гречневая…
— Мать моя, богатство какое! — метался по амбару Елисей Антипыч, мял в руках сбрую, ковырял ногтем сало. — Поглядите, не меньше трех годов висит, ето самое, сало-то.
— Забирайте мешки и пойдемте в другой амбар, дойдет очередь и до сала, — сказал Павел Сидорович.
Во второй половине амбара потолка не было. Весь он был перегорожен на сусеки. И почти все сусеки заполнены зерном: рожь, овес, ячмень, пшеница, гречиха, просо… Захар поразился. Он знал, что Савостьян богат, но этого не ожидал. С таким запасом можно года три не работать и жить припеваючи.
Насыпали пшеницы в мешки, погрузили их на подводу. В амбаре от этого почти ничего не убавилось.
— Будешь сдавать хлеб, скажи, чтобы еще подводы три-четыре прислали, и сам сюда возвращайся.
Захар тронул лошадь. Скорей отсюда… Нечистое это дело. Что там ни говори, а Савостьян не расейский помещик, и так, за здорово живешь, отбирать у него хлеб — дело нечистое, ох нечистое! Помещик не работает, руки у него пухлые, мягкие, у такого отобрать не грех. А Савостьян свой. Он работает от зари до зари наравне с прочими. Он не виноват, что в городе хлеба нету. Не виноват, что бедноты в деревне за войну наплодилось, как кроликов за лето. Народ голодает — власть виновата. А с другого краю подойдешь — власть новая. Где она возьмет? Негде взять. Как ни вертись, а чужие замки ломать надо. Черт ее знает, где тут правда, где неправда. И как жить человеку в такие времена? Как в стороне удержаться, не съехать в самую стремнину?