Дивились казаки обилию народа, радовались силушке, хранившейся ещё в станице. Иным уж казалось, нет у них никакой силы, выкосили её, как траву за Протокой в пору сенокоса, а тот люд, что остался, кто затих по углам в ожидании ещё худших времён, а кто пьёт от нужды и горя. И вдруг собрались, запрудили площадь, на которой во времена не так уж и далёкие собирались на казачий круг восемь тысяч человек — почти все жители станицы — и во главе с атаманом и есаулом решали важные дела своей жизни.
Поднялся вдруг могучий, как медведь, Камышонок, вскинул руку, заорал:
— Тихо, казаки! Нет у нас старее Гурьяна Цаплина. Ему слово.
И тишина наступила мёртвая. Встрепенулся, вскинул седую голову Гурьян, слава о доблести которого, о битвах его сабельных и о том, как летал он на своём коне словно ветер по Великой степи Придонской, передавалась станичным парням и девчонкам. И теперь все взгляды на него устремились. Вот сейчас он по праву старшего — по древним законам вольного люда казачьего — даст указ станичному роду. И Гурьян, повернувшись к генералу, сказал:
— Атаманом будешь!
Камышонок что есть силы проорал:
— Генерал атаманом будет. Он теперь высшая власть ваша.
Гурьян помолчал с минуту. Повернулся к Камышонку:
— Тебе есаулом быть. Плётку у меня возьмёшь. Со старых времён осталась. За малую и большую провинность прилюдно на майдане сечь будешь. Особливо же тех, кто водку пьёт.
Заржали казаки, и смех их мужицкий покатился к Дону. Кто-то крикнул:
— Это Камышонок-то?.. Да он сам пьёт по-черному!..
На это Гурьян негромко, но так, чтобы все слышали, проговорил:
— Пьянству пришёл конец. Скоро и вся Россия пить перестанет. Он, супостат наш, вражина чужеродный, пьяных-то и спеленал нас.
И поднялся старик, и хрипло, срываясь на крик, возгласил:
— Кто каплю выпьет — пороть того! Плёткой, на майдане.
И сел на приступок крыльца, дышал тяжело, и тише добавил:
— Ящик голубой, где нелюдь волосатая галдит — не смотреть. Пусть он потухнет… до лучших времён.
О чём-то посоветовался со стариками. И потом заключил:
— Бабам рожать! Много рожать, каждый год!
Майдан зашёлся смехом. Раздался звонкий женский голос:
— От кого рожать-то? От тебя, что ли?
— Рожать! — повторил старик. Иначе сгинет казачество. И весь род российский обмелеет. А Дон метнётся в сторону и потечёт к туркам.
Замолчал старик и склонил над коленями голову. Потом тихо, но так, чтобы слышали близко стоящие и рядом сидящие казаки, заключил:
— Вырезать дубины и поставить в сенях. Вот такие — как у меня. Пригодятся.
Эту команду не поняли. Кажется, её никто не понял. Камышонок спросил: