, когда она встретила Артура Баннермэна.
Во всяком случае, Стерн обладал неким мрачным, усталым обаянием и той напряженной энергичностью, которую многие женщины, не исключая Алексы, находят притягательной. Он был юристом из юристов, защитником на многих громких процессах и постоянно выступавшим перед Верховным Судом. Большинство дел, которые он вел, попадали в заголовки газет. Рутинную юридическую работу он оставлял младшим партнерам и занимался только теми клиентами, которые были ему интересны.
Его офис в Сигрэм Билдинг, выходящий на Парк авеню, был обставлен так, чтобы выглядеть настолько «традиционным», насколько возможно. Стены, обитые темным деревом, на которых располагались масляные портреты джентльменов восемнадцатого века, предположительно юристов, в напудренных париках, массивная мебель, огромные кожаные кресла и диваны, рабочий стол размером со сплющенный автомобиль. Стерн, как многие преуспевающие люди в Нью-Йорке, долгие годы лепил себя согласно выбранному им образу, — талантливый молодой человек, родом с Вашингтонских Высот, который ухитрился превратить себя в собственное представление об английском джентльмене. Его костюмы, рубашки, обувь заказывались в Лондоне, а офис декорирован так, как будто принадлежал его семье с позапрошлого века.
Алекса удивилась, как Пенелопа Мориц с ее умопомрачительной фигурой, страстью к украшениям от Дэвида Уэбба и роскошным туфлям, на которые она тратила сотни долларов, во все это вписывается. Но, значит, у Пенелопы были собственные фантазии, где ее жизненная роль соответствовала главной героине некоего великого произведения.
Стерн сложил длинные пальцы домиком и ободряюще взглянул на нее — скорее как семейный доктор, чем как влиятельный адвокат.
— Я знал Баннермэна, — сказал он. — По правде, я многое знаю об его семье. Не то чтоб мы были близки, сами понимаете. Мы встречались время от времени на обедах в Б‘най Брите[11], на мемориальных обедах в честь Альфреда Смита[12] и тому подобных. Как вам известно, когда он собирался выдвигаться в президенты, он считал, что обязан заполучить голоса избирателей-евреев. Но мне никогда не казалось, что это ему по сердцу. — Он сделал паузу. — Пожалуйста, поймите меня правильно. Мне он вполне нравился, несмотря на то что он упорно называл меня «Эби». Полагаю, он считал, что мне это приятно. Не знаю, почему. Я же никогда не называл его «Арти».
Она рассмеялась.
— Да, это бы ему совсем не понравилось, мистер Стерн.
— В любом случае, в нем было огромное достоинство. И больше честности, чем у других богатых людей. Он был бы очень плохим президентом. Ну, неважно. Чем могу быть вам полезен?