Тут происходит инцидент: подходит метрдотель и, указывая рукой на стену, где вывешены печатные правила, докладывает, что после часа ночи погреб отеля закрыт.
— Что ты сказал?
— Ваше превосходительство, погреб…
— Собака! Свинья!
Он бешено бранится на пяти или шести языках. И вдруг со всего размаха бросает в метрдотеля бутылкой. Впрочем, бутылка летит мимо и разбивает в люстре две лампы. Потеряв равновесие, Чернович падает на стул, выкрикивая последние ругательства:
— Жид! Армянин!
Потом, несколько успокоившись, обращается ко мне:
— Я его знаю… Это — брат моего портье. Я должен этому портье тысячу фунтов. Он берет четыреста на сто.
Фалклэнд, слушавший все предыдущее совершенно бесстрастно, вдруг оживляется:
— Стани! Вы, джентльмен, вы занимаете у лакея?
— А что же делать, Арчи? Все деньги здесь в их руках. И я не грек: я не умею выпрашивать у женщин!..33 Я даже не армянин…
— You are a Pole! (Вы поляк!)
Они завязывают какой-то быстрый диалог на английском языке. Чернович волнуется и кричит. Там и сям проскальзывают незнакомые, наверное, польские слова. Наконец, спор прекращается. Я пользуюсь этим обстоятельством, чтобы подняться…
— До свиданья, господа!
Сэр Арчибальд трясет мою руку. Чернович в избытке сердечности импровизирует прощальную речь:
— Маркиз, мы сегодня выпили.
Да, этого нельзя отрицать…
Между тем сэр Арчибальд тоже собирается уйти. Он проверяет счет. У него огромный бумажник, настоящий английский бумажник, необыкновенно кричащий, из кожи кроваво-красного цвета.
Каик Фалклэнда стоит у отеля рядом с моим. Мы садимся. Князь живет в Буюк-Дере: он остается на берегу и как-то непроизвольно машет руками. Потом кучер силой, по-казацки, сажает его в экипаж.
Мы отчаливаем. Мои каикджи берут вверх по течению. Другой каик, наоборот, направляется вниз.
Позади голос Черновича, который из темноты ночи призывает на помощь всех писателей:
— «В последний раз прощайте, господа!»
Как сыро ночью на Босфоре! Как, должно быть, неуютно и холодно одной в павильоне над морским прибоем.
Я прошел через Мост. Я повернул в первую улицу направо, как мы условились… И жду…
Вот он, Стамбул. Разочарование. Я думал, что, как только перейду Мост, Стамбул очарует меня с первого же взгляда. Ничего подобного. Площадь Эмин Евну, точь-в-точь такая же, как Каракейская площадь. А первая улица направо — не знаю, как она называется, на ней ни дощечек, ни номеров — просто уродлива. Своеобразно, правда: нечто вроде грязного извилистого коридора, в котором копошится пестрая толпа. Но таковы же улочки Галаты, если смотреть на них из Перы.