Где-то возле Кирочной восторг Викентия Алексеевича уступил место ощущениям «от мира сего». «Времени сейчас, верно, около шести — сколько же меня по городу носило?» Он наконец почувствовал январский холод.
Оглядев себя, увидел, что кесаревская пара на нем изорвана, сорочка окровавлена. «Это кровь негодяя Кесарева… Домой сейчас же — очиститься, смыть всю эту грязь, переодеться… А потом к Молли, непременно!» Разжав кулак правой руки, он с радостью обнаружил буквально впечатавшийся в ладонь орденский крестик с поражающим змия святым всадником-победоносцем. Как тот попал из сюртучного кармана в ладонь, адвокат не помнил, но это было совершенно не важно — главное, крест-святыня был с ним. «Благодарю тебя, Святый Георгие! Благодарю тебя, путеводитель мой и спаситель!» — он прижался губами к чистой, белой эмали креста и ощутил неизъяснимую теплоту, разливающуюся по всему телу — это на морозе-то! Ликуя, адвокат вдохнул полной грудью свежий воздух, со слуха его будто бы спала тонкая пелена, глаза словно промыли. Он опять воспринимал звуки и краски во всем их сочном, живом многообразии.
«Какое блаженство быть самим собой! Нужно было столько пережить, чтобы осознать это… Какое сегодня число? Запомню и буду справлять как день моего второго рождения! Ангел-хранитель не оставил меня, праведный батюшка Иоанн Кронштадтский молился за нас с Молли… Чудны дела Твои, Господи! Дивен мир Твой!»
Минуты через две после того, как Думанский позвонил в дверь своей старой квартиры, служанка открыла. Увидев хозяина, она тут же пригнулась, испуганно закрыв руками голову, будто ожидая удара (подлинный хозяин ни разу не позволил себе дотронуться до нее пальцем).
— Ой, барин, простите, замешкалась… Задремала, окаянная.
Спешно бросилась снимать с адвоката ботинки. Викентию Алексеевичу стало неприятно.
— Да что это с тобой, Дарья? Оставь! — Он никогда не поощрял подобострастия слуг. — Оставь же. Я сам.
Дарья замерла и, не вставая с колен, подняла на него глаза, в которых все еще был испуг:
— А, барин? Не так что? Так я мигом… Я переделаю.
— Все так, — ответил Думанский, разглядывая прихожую и не находя многих вещей на их привычных местах. Почти напротив входных дверей висел небольшой фотопортрет Элен, точно привет из их медового месяца. Строгая траурная рамка, уголок которой был перевязан черной муаровой ленточкой, напоминал совсем о другом — недавнем и жутком. Сердце кольнуло: «Несчастная: А этот подлец, скотина… не мог даже соблюсти приличия, хотя бы разыграть скорбящего вдовца! Это траурное фото наверняка Даша повесила — она-то была неравнодушна к своей барыне».