Пора позвонить отцу. Марта поплелась обратно в комнату, нервно покусывая свои ногти с великолепным маникюром. Сев за стол перед телефоном, она подняла трубку и набрала номер выхода на внешнюю линию. Что же она скажет? Она положила трубку на место и опять покусала ногти. На какой номер звонить: на домашний или на сотовый? По какому телефону он будет меньше на нее кричать? Слава богу, что обошлось без инфаркта; или, может быть, не обошлось и она просто не знает об этом?
Марта глубоко вздохнула и поднесла трубку к уху. Еще один глубокий вздох, и трубка вновь на своем месте. Кошмар какой-то. Хватит вздыхать, а то можно получить гипервентиляцию легких. И как только она могла оставить Джека одного расхлебывать всю эту кашу? Милый, добрый Джек. Джози права во всем. Он не сделал ничего, что могло бы оправдать ее поступок. Он этого не заслужил. Она надеялась, что ее двоюродная сестра позаботилась о нем и что они вдвоем не сделали куклу Марты из марципана, который выковыряли из свадебного торта, и не втыкают в нее булавки.
Снаружи завыли сирены, и их жалобно-заунывный плач отдавался в пустоте внутри нее. Сколько же ей еще вот так страдать? Как она могла надеяться, что будет просто вот так взять и убежать с Гленом? Конечно, она не предполагала, что будет так переживать, оставив Джека, даже не попрощавшись с ним. Она взглянула на постель. На постель, которую они с Гленом вскоре разделят. Совсем не так представляла она себе свою первую брачную ночь. И в роскошно обставленной, мягко-вкрадчивой комнате раздался громкий смех Марты. Они пообещали друг другу, Марта и Джек, что в эту ночь дадут начало новой жизни, их будущему ребенку. С этого ребенка, зачатого в ночь их свадьбы, начнется их семейное счастье, им будет скреплен их союз. Захочет ли этого Глен? Сейчас он был ей чужим. Чужим, с которым у нее была близость. Интересно, будет ли ребенок включен в список его первоочередных нужд?
Марта отказалась от мысли позвонить отцу и подошла к окну. Раздвинув шторы, она разрушила уютный покой этой комнаты, впустив в нее потоки ночной черноты, открыв ее для ноктюрна Пятой авеню. Она прижалась лицом к холодному стеклу, наслаждаясь его прохладой, смягчавшей жар ее горящих щек. Снег прекратился, исчезла его упрямая белизна, от нее не осталось ничего, кроме блестящих луж на проезжей части — временного зеркала, в котором отражались уличные фонари и красные фары машин. Две струйки, неспешно извиваясь, проползли по обратной стороне стекла, два маленьких, упорных ручейка, как одинокие слезы по лицу окна, и Марта пальцем повторила их причудливый маршрут и вдруг обнаружила, что и она тоже плачет.