— Ты и сам понимаешь, как не прав, — с неожиданной мягкостью качнул головой Экард, — тебя несколько дней не было в доранте и между воинов и жителей уже поползли нехорошие слухи. Именно они заставили Гаредиза засуетиться, и не только твои поля и леса манили мошенников. Старейшины давно стремятся отказаться от помощи магам, не посылать ни воинов, ни провианта, не платить «болотный» налог. Жадность — вот второе имя подлости. Поэтому, сейчас ты будешь ходить по крепости и раздавать указания, как положено возвратившемуся из лазарета дорину, а немного позже к тебе присоединится и Лиарена. Сначала ей нужно растратить притянутую сегодня энергию, и закрепить величину резерва… и нужно заняться этим как можно скорее, иначе произойдёт выброс и резерв вернется к прежнему состоянию, или немного уменьшится.
— Тай… — просительно взглянула на мужа дорина, и он немедленно встал из-за стола.
Но прежде, чем направиться за женой к двери на миг приостановился и хмуро спросил:
— А она выдержит тренировку? Может… ей лучше сегодня отдохнуть?
— Нет, — ответила за отца Лиарена, и невольно вздохнула, сокрушённо глядя на мужа, — не хочу я отдыхать. Мне нельзя становиться слабее… хочется помочь магистрам вернуть домой всех тех… кто за зеркалом.
Тайдир крепче стиснул губы и пошагал дальше, не желая признаваться, какие противоречивые чувства сейчас бушуют в его груди.
Конечно, он сам пообещал любимой не запрещать ей заниматься магией и подниматься на стены. Но просто не знал тогда, как больно может сжиматься от тревоги за неё сердце, как непрерывно будет жечь душу желание все время держать ее в поле зрения, а еще лучше — на руках, крепко прижав к груди. Тай больше всего желал бы сейчас забрать то слово назад, да только знал так точно, словно это было вырублено у него в сердце, чем обернётся попытка поступить так подло.
С той самой секунды он больше никогда не увидит светлого восхищения в ее так счастливо сияющих глазах, словно Тайдир вовсе опытный воин, и строгий, а временами и суровый хозяин большого доранта, умеющий не только рубить монстров, но и судить, карать и миловать. А еще загодя думать о нуждах и бедах жителей своих владений, о дровах и посевах, о добыче меди и заготовке провианта на зиму и сотнях подобных больших и малых дел.
В глазах любимой Тай, как в волшебном зеркале, видел отражение вовсе не этого, не избалованного жизнью человека, сделавшего за время правления немало ошибок, и едва не испортившего своей собственной судьбы. В них был светлый образ совершенно иного мужчины, скорее юноши, который таился где-то глубоко внутри Тайдира, и был неизмеримо добрее, застенчивее и наивнее своей зачерствевшей оболочки.