— Не людям, Предопределению.
— Не существует никакого Предопределения. Вы просто застряли в каком-то дремучем Средневековье, в сказке, в легенде. Очнитесь! Существует свобода! Свобода моего выбора! Я сам выбрал свое занятие, сам решил приехать сюда. И жизнь заставит вас уважать свободу, очень больно заставит. И очень скоро заставит, если вы не выбросите из головы все эти глупости и не перестанете путать сказку и действительность.
— Вот только жить в соответствии со своей судьбой и есть истинная свобода. И непонимание этого и является вашей ошибкой. Прошу вас, примите Судьбу! Еще все можно поправить! И для вас, и для города!
— Честное слово, у меня нет сейчас сил и особого желания вести с вами философские диспуты. Я человек! Я не собираюсь глупо следовать вашим идиотским фантазиям!
— Вы просто не слышите меня. Разве это так сложно — стать тем, чем вы и так являетесь? Я уже долго живу в Городе, и я знаю этих людей. Проявите власть, силу, великодушие. Должны же существовать совсем другие драконы!
— Я уже сказал несколько раз, что не собираюсь вас слушать. Я в сотый раз повторяю — я и так тот, кем я являюсь, как вообще можно быть не тем, кем являешься?!
— Жаль, — тихо сказал священник, — я надеялся.
— Давайте лучше вернемся сюда, на землю. Сколько времени меня еще собираются здесь продержать? Что они собираются сделать со мной дальше?
— Не знаю, — пожал плечами священник, — горожане никогда раньше не убивали дракона сами, они просто еще не знают, как это делать.
— Что значит — не убивали?
— Вы же говорили, что поняли нашу легенду. Вы помните, чем она кончается?
— Дракон просто улетает, рыцарь не убивает его, да?
— Да. Но рыцарей сейчас в городе нет.
— Подождите, я не о том. В каком смысле «убивать»?
— Повесить, сжечь, я не знаю… они будут пытаться.
— Сжечь? И Вы так спокойно об этом говорите? — Анри не поверил своим ушам.
— Все устали жить в страхе, никто не хочет, чтобы драконы возвращались. Им надо наконец-то убить своего дракона.
— Сжечь? — Анри помотал головой. — Почему бы тогда просто не уморить меня голодом? — он кивнул на хлеб.
— Милосердие. В нем нельзя отказать даже вам.
— И после этого вы еще хотите меня просить о великодушии? — Анри широко раскрытыми глазами уставился на собеседника. — О каком великодушии? Чтобы я взошел на костер с улыбкой на устах и всех прощая? Или, может, сам зажег его? Смотрите-смотрите — это горят ваши страхи, это снимет ваше проклятие и вернет вам смысл вашей жизни? Вы просите о великодушии приговоренного к смерти? Вам не кажется, что вам надо просить о великодушии как раз свою паству, этих самых деток, о которых вы якобы так заботитесь?