– Да, действительно, – уступил, наконец, Гуд. – Благодарю вас, мистер Суэйн. У меня больше нет вопросов.
Рэтбоун вызвал последнюю свидетельницу обвинения, Селину Херрис. Она явилась далеко не по собственной воле и теперь стояла на свидетельской трибуне, судорожно вцепившись в перила, выпрямив спину и высоко вскинув голову. Для похода в суд молодая женщина выбрала желтовато-серое платье из недорогой ткани, простого покроя, с высоким воротником и длинными рукавами, поверх которого накинула скрывавшую талию шаль. Бо́льшая часть ее красивых волос оставалась скрытой под капором. Однако она явно не собиралась прятать лица, выражение которого говорило о немалом мужестве и силе духа, что лишний раз подчеркивали слегка приподнятые скулы, дерзкие глаза, довольно большой нос и жесткие, хотя и изящные, очертания губ. Несмотря на испуг и явное нежелание выступать в суде, Херрис устремила на Оливера пристальный взгляд в ожидании того, что он собирался сказать.
Сидящая среди зрителей Женевьева медленно, словно через силу, обернулась и посмотрела в сторону Селины, увидев в ней что-то вроде слабого отражения себя самой. Эта женщина любила человека, ставшего убийцей Энгуса. Они находились как бы на противоположных полюсах жизни. Миссис Стоунфилд стала вдовой, но и мисс Херрис тоже ожидала утрата, и, может быть, еще более горькая.
Переводя взгляд с одной женщины на другую, Рэтбоун убедился, что их разделяет непреодолимая пропасть, но вместе с тем мужество и готовность защищаться, казалось, заставляли их лица гореть одним и тем же неистовым жаром.
Обвинитель также не мог удержаться от того, чтобы не взглянуть на Кейлеба. Может, появление Селины пробудило в нем пусть даже совсем слабый намек на сожаление, заставило его понять не только величину понесенной Женевьевой утраты, но и то, какой ценой придется заплатить за это ему самому? Сохранились ли у этого человека хотя бы остатки человеческих чувств, способность проявить сострадание?
Однако подсудимый, перегнувшийся через перила, так что цепи его кандалов свесились вниз, всем своим видом выражал лишь безмерное отчаяние, отсутствие всякой надежды, заставляющее признать поражение и окончательно отказаться от продолжения борьбы.
В этот момент сидящий в зале лорд Рэйвенсбрук сделал какое-то движение. Стоило Кейлебу заметить его, как к нему вернулась прежняя обжигающая душу ненависть, а вместе с ней и желание сражаться.
– Мистер Рэтбоун! – поторопил обвинителя судья.
– Да, милорд. – Оливер обернулся к свидетельской трибуне. – Мисс Херрис, – начал он, стоя посредине свободного пространства в центре зала, – вы проживаете на Манила-стрит на Собачьем острове, это так?