– Что тут стряслось? – хрипло выдавил кто-то. Отовсюду несло горелой древесиной.
– Причаливай на песок! – сердито перебила Колючка, добела сжимая кулаки на планшире.
В тягостной тишине они гребли, не отрывая от города глаз: дыры на месте знакомых домов на кряжистом склоне зияли болью, как вырванные зубы в кровавой улыбке любимой. Постройки выгорели до каркасов, в окнах пустота, как в глазах покойника, обугленные скелеты швеллеров оголились до непристойности. Дома до сих пор откашливали завитки серой мглы, а сверху без устали кружили вороны, благодарственно каркая своей железноперой матери.
– Ой, боженьки вы мои, – закхекал Колл. Шестая улица, где стояла кузница Рин, где они работали вместе, где вместе смеялись и валялись в постели, стала сплошной полосой черных обломков, осененная цитаделью. Ученик похолодел до кончиков пальцев. Страх – дикий зверь: нельзя было даже вдохнуть, как люто он скреб когтями.
В тот миг, когда киль проскреб гальку, Колючка соскочила со штевня, а следом и Колл, не замечая холода. Барахтаясь на песке, он едва не влепился в нее, так резко она замерла.
– Нет же, – услышал Колл ее шепот, и она поднесла руку ко рту, и ладонь мелко дрожала.
Он поднял голову на пляжный спуск, на курганы давно умерших владык. Там, на дюнах, среди трав, бичуемых морским ветром, собрались люди. Собралось несколько дюжин: поникшие плечи да склоненные головы.
Похоронное шествие – и страх стиснул крепче.
Колл попытался положить ладонь на Колючкино плечо, чтобы стало полегче ей, а то и себе – кто его разберет. Но она вывернулась и побежала, раскидывая каблуками песок, и Колл следом.
Послышалось гудение низкого голоса. Брюньольф Молитвопряд выпевал псалмы Отче Миру, Той, Кто Записывает и Той, Кто Судит и Смерти, что стережет Последнюю дверь.
– Нет, – пролепетала Колючка и покарабкалась в дюны, им навстречу.
Речь Брюньольфа запнулась. Тишина – лишь ветер блуждал по траве да воронья веселица в вышних потоках. Побелелые лица обернулись к ним: блестящие слезами, придавленные потрясением, сведенные гневом.
Колл заметил Рин и облегченно охнул, но благодарное восславление оборвалось, когда он разглядел, как скручены ее губы, как смято лицо, разглядел мокрые щеки. Следом за Колючкой он двинулся к ней, колени подкашивались – безрассудно желая увидеть все самому и отчаянно желая ни на что не смотреть.
Он увидел величественную погребальную краду, хвороста уложили по пояс.
Он увидел тела. Боги, сколько их там? Две дюжины? Три?
– Нет же, нет, нет, – шептала Колючка, продираясь к ближайшему из них.