Некоторое недоумение вызывал тот факт, что доктор Мингониус уехал глубокой ночью, даже не попрощавшись. Впрочем, симпатии они с иезуитом друг к другу не испытывали, а последнее кровопускание Томас, как и обещал, исполнил. Возможно, доктора вызвал король Рудольф, пожелавший узнать о состоянии здоровья пациента из первых уст.
Священник расспросил стражников, но те ответили, что ничего не знают: им было приказано доставить карету и подготовить ее к поездке – только и всего. Вполне ожидаемо, язык с ним охранники не распускали, но за глаза наверняка обсуждали его на своей дурацкой местной тарабарщине. Этим богемским жуликам доверять нельзя, решил Карлос-Фелипе. Скорее всего, своим враньем они помогали Мингониусу.
Для успешного исполнения миссии пришлось прибегнуть к помощи нескольких монахов-иезуитов. Бастард без особых возражений проследовал за ними в часовню, чтобы помолиться о вечном спасении. Исповедоваться дон Юлий отказался, но сам факт того, что в то первое утро он простоял два часа на коленях в холодной часовне, уже можно было счесть победой – священной победой.
Однако ближе к концу второй недели принц пожаловался на боли в груди и голове. Пока священник осматривал его, больной морщился, словно его донимала некая невидимая рана, а затем, вскрикнув от боли, запретил прикасаться к себе. Братьев-иезуитов с их кадилами он прогнал – чихая, кашляя и ругаясь на немецком, итальянском и латыни.
Он беспрестанно просил дать ему Книгу Чудес, но та исчезла вместе с Мингониусом.
А затем началась суета из-за Маркеты. Люси Пихлерова требовала встречи с императорским сыном, желая знать, почему ее дочь уехала в Прагу, не попрощавшись и не взяв те чудесные вещи, что собрали для нее жители Чески-Крумлова.
– Это совершенно невозможно, – сказал дон Карлос. – Видеть дона Юлия дозволяется лишь назначенным ему врачам, стражникам и священнику.
– Что вы такое говорите! – хмыкнула пани Пихлерова, скрестив на груди свои могучие руки. – Да мы каждую неделю видим, как он гоняет с собаками. Моя дочь виделась с ним много раз, в том числе и в тот вечер, когда уехала в Прагу.
«А что, если в тот вечер они снова пускали ему кровь? – подумал священник. – Тогда понятно, почему он такой бледный да рассеянный… Жаль, не закончили начатое и не отправили его к дьяволу!»
– Об этом не может быть и речи, – отрезал он. – И если б вы хоть немного соображали своей головой, то понимали бы, сколь опасен этот человек, и не позволяли дочери находиться с ним рядом.
– Он – Габсбург, – фыркнула Люси. – Разве нет?
Иезуит захлопнул дверь перед возмущенной женщиной и приказал стражникам вывести ее за ворота. Она задержалась на дальней стороне рва, бросая завистливые взгляды на откормленных медведей и горько завидуя их ужину.