– Но это же не компьютер, – попытался я объяснить. – Это пленка для компьютера.
– А для чего она нужна? – спросил таможенник.
Я сказал, что пленку вкладывают в компьютер и на нее записывают всякие там программы или тексты.
– А на этой что записано? – спросил таможенник и стал рассматривать флоппи– диск на просвет, очевидно надеясь разглядеть там какие-то буквы.
– А на этой записаны романы одного предварительного писателя. Да вы наверняка его знаете. Его фамилия Карнавалов.
– Карнавалов? – таможенник вопросительно посмотрел на Смерчева, который ответил ему пожатием плеч.
– Как? – удивился я. – Неужели вы никогда не слышали фамилию Карнавалов?
Таможенник смутился. Коммуний Иванович покраснел.
– Ну как же, – сказал я, -неужели вы даже в предкомобах Карнавалова не проходили?
Оказывается, нет, не слышали. И не проходили. – Надо же! – подумал я. – Да кто бы мог себе это представить! Я в свое время думал, что люди в будущем могут забыть кого угодно, но только не Симыча. Бедный Симыч! Стоило ли, ворочая глыбы, так напрягаться, чтобы через каких-то шестьдесят лет они стали совершенно безвестными?
Ну а раз так, что же мне бороться за вещь, которая со временем утратит всякую цену? И когда таможенник отложил флоппи-диск в сторону, я не стал возражать. В конце концов, я не для того сюда приехал, чтобы раскидывать глыбы, которые никому не известны. Лучше уж я дам почитать кому-нибудь свои книги.
Тут как раз до моих книг и дошло. Они были у меня уложены на самом дне чемодана. Таможенник поинтересовался, что это за книги, и я не без гордости сказал, что это мои собственные книги.
– Ваши собственные? – переспросил он.
– Ну да, – сказал я. – Мои собственные. А что вас удивляет?
– Видите ли, – стал помогать мне Коммуний Иванович. – Классик Никитич…
– Слушайте, – перебил я его, – да перестаньте же вы называть меня этим идиотским именем. Если уж вы вообще не можете обойтись без подобных кличек, называйте меня просто Классик, но без всяких Никитичей.
В другое время я мог бы и промолчать. Но тут я был очень уж раздражен всеми этими странными и непонятными церемониями, от которых я за время своей жизни в диком капиталистическом обществе немного отвык.
– Хорошо, хорошо, – сразу же согласился Смерчев, – Если вы не хотите отчества, мы будем называть вас просто Классик. Я только хотел сказать, дорогой Классик, что в нашем обществе нет частной собственности. У нас все принадлежит всем. И эти книги тоже не могут считаться вашими собственными.
Я был ужасно измучен. У меня болела голова. От усталости, от жары, от того, что я не выспался и целую вечность не похмелялся. И от всех противоречивых впечатлений этого дня.