, молила она про себя,
сделай так, чтобы немцы отступили. Позволь мне уехать домой. Она была благодарна настоятельнице за то, что ее приютили, но чувствовала, что долго здесь не выдержит, а тем более под присмотром сестры Моники.
Сестра Злыдня — дала ей прозвище Ада.
Обитель по большей части переместилась в подвал. Мать-настоятельница решила, что так будет спокойнее дожидаться, пока немцы отступят и бомбардировки прекратятся. Каждое утро после «Ангела Господня» настоятельница пересказывала новости, почерпнутые у священника, слушавшего радио. Пятый день, подсчитала Ада. Немцы прорвали оборону союзников в Арденнах. Ада представления не имела, где это, но понимала, что ситуация принимает серьезный оборот. Шесть дней. Восемь. Брюссель пал. Девять. Антверпен захвачен врагом. Ада зажимала уши ладонями. Десять. Тяжелые бои. Четырнадцать. Шестнадцать. Больше двух недель прошло. Но не может же это длиться вечно. Остановите их. Прогоните. А вдруг наши ребята не смогут сдержать немцев? Что тогда? Ада не хотела жить в подвале в облике монахини, подчиняться настоятельнице в каждой мелочи, непрестанно молиться, вместо того чтобы выйти наружу и сражаться, как те солдаты, британские парни, что встретились ей на дороге. Хотя и не была уверена, хватит ли ей храбрости.
Тугой жесткий апостольник натирал подбородок, от него чесалась голова. Однажды она увидела свое отражение в окне. Черная и бесформенная. В монашеском одеянии было жарко, и Ада подумывала избавиться от какого-нибудь из нижних слоев, но трусила: вдруг сестра Злыдня уличит ее? Среди монахинь были и англичанки, насколько Ада могла судить, но все они вынужденно говорили по-французски, и Ада затруднялась определить, кто из них ее землячка, а кто нет. Ей не с кем было поговорить. Она скучала по Станисласу.
Затем настоятельница сообщила им, что король Бельгии сдался, как и армия после восемнадцати дней упорного сопротивления. Страной теперь управляет Германия. Но здесь, в обители, они должны и впредь следовать своему призванию заботиться о бедных, больных и немощных, что бы там ни было. А как же я? Этот вопрос Ада не успела задать — в парадную дверь позвонили, потом опять. Звон гулким эхом отскакивал от сводов маленькой часовни, устроенной в подвале. Основание креста вибрировало, свечи мигали.
Мать-настоятельница жестом велела монахиням сесть. Послышались голоса сперва в отдалении, потом все ближе. Стук сапог над головой, ать-два, ать-два, топот на каменных ступенях, затем в коридоре. В ожидании настоятельница стояла у алтаря, глядя поверх голов. Дверцы часовни распахнулись, ударившись о стену. Вошли двое немецких военных в сверкающих сапогах, в серой форме, чистейшей и отглаженной, воротники наглухо застегнуты и проколоты знаками отличия. Ада не сомневалась, что эти двое явились не одни, остальные караулят у входа в монастырь. Военные промаршировали к алтарю. Один из них снял фуражку, повернулся к монахиням лицом и заговорил по-французски.