Я сел за стол под вязом. Установленный наверху силовой проектор немедленно пришел в действие, лишь только я коснулся сиденья стула, удерживая своим невидимым конусом сухие листья, насекомых, птичий помет и прочий мусор от попадания на стол. Спустя несколько мгновений показался Мартин Бремен, толкая перед собой тележку с крышкой.
— Добрый вечер, сир.
— Добрый вечер, Мартин. Как дела?
— Фросто замечательно, мистер Сандау. А как фы?
— Я уезжаю.
— О?!
Он расставил тарелки, разложил приборы, поднял крышку тележки и начал подавать.
— Да, — заметил я. — Возможно, что надолго.
Я продегустировал шампанское и одобрительно крякнул.
— Поэтому я хочу, прежде чем уеду, сказать тебе кое-что, что ты, наверное, и так знаешь. Да, так вот, ты готовишь самые лучшие блюда из всех, что я когда-либо пробовал…
— Плахотарю вас, мистер Сандау, — его от природы красноватое лицо потемнело в два раза, и он погасил улыбку, скромно опустив глаза. — Очень пыл рат рапотать с вами.
— Поэтому, если ты не возражаешь против годового отпуска с полной оплатой плюс дополнительный фонд на испытание новых рецептов, если такие интересы возникнут, то я вызову контору Бурсара и все с ним улажу.
— Кохда уезшаете, сир?
— Завтра рано утром.
— Понимаю, сир. Плахотарю фас. Ошень приятное претложение.
— Наверное, забавно готовить блюда, которые даже не можешь попробовать?
— О нет, сир, — запротестовал он. — На пробователи можно полностью положиться. Часто тумал я, какой фкус у того, что я готовил, но это как у химика — он не фсехда шелает знать, какие на фкус его химикалии. Вы понимаете, что я хочу сказать, сир?
В одной руке он держал корзиночку с ватрушками, в другой сжимал ручку кофейника, еще одной рукой подавал блюдо с капустным салатом, а последней рукой опирался на тележку. Сам он был ригелианец, имя его звучало примерно так: Ммммирт’ы Бооон. В Галактике нет лучших поваров, чем ригелианцы, если только снабдить их соответствующими приставками-пробователями. К славе они относятся довольно спокойно. Подобные беседы мы с ним вели уже не раз, и он знает, что я просто шучу, когда пытаюсь заставить его признать, что человеческая пища наводит его на мысли об отходах — производственных и органических. Очевидно, профессиональная этика воспрещает ему подобные признания. Обычно он спокойно отражает мои выпады. Лишь иногда, если ему уж очень досаждает избыток лимонного сока, грейпфрутового или апельсинового, он признается, что готовить еду для гомо сапиенс считается низшим уровнем, до какого может опуститься ригелианец. Я стараюсь от него не отстать, потому что люблю его и то, как он готовит, а раздобыть повара ригелианца очень трудно, независимо от суммы, которую вы можете предложить.