Осталось всего ничего. Обработать язвы Вербицкого антисептиком и смогу покинуть эту ужасную палату.
– Лили, а ты меня когда-нибудь любила? – произнес Альберт, пристально разглядывая меня, когда я проводила салфеткой по его предплечьям.
От этого внимательного взгляда и осознания, что Вербицкий на самом деле слеп –меня прошиб липкий пот.
Я покосилась на него. Могла Лилия любить этого мужчину? Того, кто своим богатством и жадностью задавил полгорода, того, кто всегда ставил свои интересы превыше других. Могла Лилия любить собственного убийцу?
Я покачала головой.
Вербицкий скривился. Он видел?
– Альберт Эдуардович, – пробормотала я, – вы притворялись?
Старик упрямо поджал тонкие губы, со вздохом отвел мои пальцы от тела.
– Я до сих пор помню, какую колыбельную ты пела Ванечке.
Альберт уперся взглядом в потолок, его губы растянулись в мечтательной улыбке. Я прочла в этом взгляде тугую смесь боли и сожаления. Сама не знаю почему, но именно в тот момент во мне всколыхнулась забытое ощущение. Жалость?
– Каждый вечер, когда Ванечка боялся засыпать, ты садилась рядом, включала маленький светильник. Забавный такой, помнишь? И пела… О Боже, Лилия, как ты пела! – глаза Альберта наполнились слезами. – Я до сих пор слышу твой голос…
Дрожь из его тело цеплялась за салфетку, просачивалась сквозь резиновые перчатки и била меня едва ощутимыми толчками в грудь. Сцепив зубы, я обрабатывала язвы легкими круговыми движениями. Какого черта он завел этот разговор? Жалость уступила место привычной злости. Да как он смеет играть на человеческих чувствах?!
Убийца собственной жены и сына!
Когда Вербицкий лег в нашу больницу на обследование, слухи по отделениям здорово опережали его. В маленьких городках нет места для секретов, даже если ты богат и количество твоей личной охраны чуть-чуть меньше, чем у губернатора. Обязательно найдется тот, кто захочет сделать тайное явным. Персонал хирургического знал подноготную старика задолго до того, как пришлось выделить ему палату. Поэтому все эти его трагические байки не вызывали во мне ничего, кроме раздражения.
Странно жалеть банкира, который с легкостью мог улететь на лечение в любую точку мира, но почему-то остался гнить в местной городской клинике. Еще более странно жалеть человека, который убил свою семью, возомнив себя властелином жизни и смерти. И как я не старалась, но была не способна на такую странность.
– Потом ты выходила на балкон и долго вглядывалась в небо. Мне даже казалось, что ты видишь там что-то особенное. То, что не подвластно мне. А потом…