– А потом ты убил ее и сына, – не выдержала я.
Напускной трагизм его истории жег меня изнутри. Отвращение скользнула за шиворот. Я дернулась и развернулась. Остервенело собрала салфетки, мусор после процедур в пакет. Альберт потянулся и схватил меня за руку. Его прикосновение обожгло льдом. Сейчас по силе оно не напоминало прикосновение умирающего человека.
Я вскинула голову. Водянистые глаза Вербицкого потемнели, мелкие морщины вгрызлись в лицо так, что напомнили мне короткие штрихи грубого художника.
– Пустите! – вскинулась я.
Хватка не ослабела. Что дернуло меня за язык? Ведь никогда не позволяла себе такой оплошности. Ритка говорила, что терпение мое второе имя. Знала бы Ритка, как я только что подставилась, придумала бы мне другое второе имя. Менее приличное.
– Я не убивал ее, – наконец процедил Альберт сквозь зубы.
Он притянул меня ближе и выдохнул зловонием прямо в губы.
– Не убивал. Поняла?
Я нахмурилась, но не нашла что сказать, кроме как:
– Поняла. Отпустите.
Старик медлил.
– Пожалуйста, – добавила я.
Еще несколько долгих секунд Вербицкий вглядывался в мое лицо, словно взвешивая разумность принятого решения. Когда он резко отпустил запястье, я дернулась, заваливаясь назад. Необыкновенным везением было то, что удалось устоять на ногах и не впечататься спиной об угол прикроватного шкафчика.
– Сумасшедший, – выдохнула я, потирая ноющее запястье.
– Ты долго не приходила, Лили, – произнес Альберт сухим тихим голосом. – Я скучал. А ты когда-нибудь любила меня?
Я угрюмо посмотрела на Вербицкого. Он издевается? Пытается вновь закосить под безумца? Нет, со мной такой трюк больше не пройдет.
– Ты прекрасно знаешь, что я не она! – сорвалась на крик. – Перестань выставлять меня идиоткой!
Альберт засмеялся.
– Ты не понимаешь, – бросил он, когда смех перестал сотрясать худое тело, а дыхание вновь сделалось ровным и спокойным. – Ты, правда, не понимаешь.
Вербицкий покачал головой и затих.
Мне показалось, что его грудь перестала вздыматься под одеялом. Альберт застыл, с немым укором вглядываясь в белизну потолка. Он умер?
Сотни раз встречаясь со смертью в больнице, я не могла свыкнуться с единственным фактом. Неожиданность. Обрыв на полуслове, полувздохе, полуминуте.
Не моргая, я продолжала вглядываться в застывшее тело старика. Цвета померкли, звуки покрылись молчанием, внимание сфокусировалось на одной единственной детали. Трупное пятно, что быстро расплывалось от линии губ к шее. Скорость с которой кожа приобретала синий оттенок, пугала. Вскоре вокруг шеи расцвели гниющие пятна, а из темноты ноздрей показались белые хвостики червей. Я зажала рот, чтобы не закричать.