Ее глаза стали грустными-грустными, как говорится, сказал «а» — говори и «бэ». Никаких других фотографий у меня не было. Веник с чертыханиями полез в карман за бумажником. На фотографию, забранную пленкой, я уставилась с не меньшим интересом, чем Мария Николаевна. Розовощекий малыш, с очень знакомыми темно-карими глазами, в вельветовом комбенизончике взирал на нас. Кто бы он ни был: сын, брат, племянник — он точно был родственником гробокопателя. Фото было старым, отпечатанным в частной лаборатории, такие устраивали все любители в собственных квартирах. Было что-то такое в этой карточке, что-то неясное, не бросающееся в глаза, деталь, но настолько мимолетная, что я не смогла ухватить ее. Как ускользающая мысль, она исчезла вместе с карточкой, которую Веник вернул в карман.
— Надеюсь, теперь истерика отменяется?
— Веник, — укоризненно прошептала я.
— Ничего, — старушка улыбнулась, — Валя у меня ворчун, совсем, как покойный Петр Сергеевич. А он точно умер?
— Точно — точно.
— Веник, — я повысила голос, что-то я сегодня смелее, чем обычно.
— Заткнулись, — рыкнул он. — Вон наш посланник возвращается, да не один.
Рядом с мужчиной в белом халате шла девушка, что встретила его у входа.
— Вот, — мужчина протянул нам листок с рядом цифр, — телефон Ирины. Выясняйте у нее все сами. Адрес не дам, хоть спецназ вызывайте, не имею права.
— Да и не дома она, — добавила девушка, — родила позавчера в девятке. Зря вы это придумали, Марь Николаевна, Ирка книг сроду не читала.
— А это уж не твоего ума дело, Света, — погрозила ей пальцем старушка.
— Марь Николаевна, я Оля.
— Раз Валя сказал, взяла, значит, взяла, все-таки память о Петре Сергеевиче.
Бабушка провожала нас до самых ворот, попеременно то трогая Веника, то прося не забывать и приезжать еще. В любое время. И привезти внуков. Так как падальщик отмалчивался, я пообещала ей все, чувствуя себя последней скотиной, потому как… ладно, не будем от этом.
Чувство вины было почти осязаемым, словно это я была виновата в одинокой и больной старости этой женщины. Все, чего я хотела, это уйти и не видеть безумную надежду в ее глазах, так мы пытаемся побыстрее пройти мимо инвалидов, просящих милостыню, испытывая иррациональную вину за свое здоровье и благополучие.
— Она ведь не твоя мать? — спросила я, едва мы отъехали от центра.
Вопрос, конечно, риторический, но мне было необходимо услышать отрицательный ответ от Веника.
— Я похоронил свою мать в середине прошлого столетия.
— Похоронил? — удивилась я, не сразу сообразив, как он может это истолковать.