– Герман! – сразу сказал Семен и побежал в хату за биноклем.
Аэроплан скрылся из глаз, но скоро появился с другой стороны, опять пролетел над селом назад, блеснул и пропал окончательно.
Люди молча переглянулись.
Это был немецкий военный самолет.
В ту же ночь Ткаченко заложил коней и выехал со двора. Вернулся он лишь на другой день к вечеру.
Но прошел день, другой, третий. Все вокруг было тихо-спокойно… И село, занятое работой в поле, перестало думать о немцах. Перестал думать о немцах и Семен. За все четыре года войны он не видел немцев ни разу вблизи как следует и никак не мог себе представить, что они вдруг могут появиться тут, на селе. Это было невероятно. Нет. Наверное-таки, люди даром подняли панику. Как-нибудь, наверное, это минет.
Весна шла быстро и разворачивалась. Незадолго до пасхи, управившись с яровыми и засеяв небольшой баштан, Семен в первый раз пошел вечером к Софье в гости. Обычай давал ему это право. Тут уж фельдфебель ничего не мог поделать.
Они долго сидели, как брат и сестра, обнявшись, и шепотом разговаривали о своем будущем хозяйстве, о своих будущих детях. Он настаивал на хлопчике. Она застенчиво шептала жесткими губами в самое его ухо:
– Я боюся.
– Чего ж ты, дурная, боишься?
– А вдруг как не выживу?
– Чего ж ты не выживешь?
– А кто его знае?..
– Не думай за это. Еще ничего не было, а ты уже так себя распускаешь.
– Слышь, Семен, а как мы будем его крестить? По дедушке Федору или как?
– Кого?
– Хлопчика.
– Якого?
– Та нашего ж.
Он тихонько засмеялся.
А Софьина мать сидела тут же на полу, возле припечки. Она прислушивалась к шепоту и уже чувствовала у себя на руках внука, завернутого в богатое одеяльце. Она уже слышала сонный скрип коляски и видела круглое личико ребенка с носиком, маленьким, как горошина. Слезы кусали ее морщинистый нос, но она боялась высморкаться, чтобы не спугнуть сосватанных.
Прошел великий пост. Прошла поздняя пасха. Южная весна кончилась роскошно и уже сторонилась, уступая лету пыльную дорогу, заросшую по краям будяком и бледно-розовыми граммофончиками повилики.
И вот однажды бабы, выдиравшие из зеленого жита перекати-поле и молочай, увидели на шляху трех человек в серых мундирах, с винтовками на ремне. Они шли в село.
Поравнявшись с бабами, окаменевшими от страха и любопытства, один из них – по солидности, видать, ихний старшой – приложил руку к бескозырочке блином, пошевелил задранными вверх усами тараканьего цвета, надул тугие щеки и низким басом буркнул нараспев, как из желудка:
– Мо-оэн!
– Бок помочь! – крикнул другой, приподнимая над головой свой блин с круглой кокардочкой, малюсенькой, как точка.