— Молодец! Отныне ты вступаешь под наше особое покровительство! — подскочил к Сергуне Генка Шуров. Рьяный почитатель Дюма, он часто употреблял в разговорах высокопарные выражения. — Запомни: «сороковое-роковое» всегда придет к тебе на подмогу в трудную минуту, только кликни.
Наконец, «мстители» остановились перед прибежищем уголовников. Деревенские ребята, предвкушая увидеть необыкновенное зрелище, тоже потянулись к центру барака. Борис увидел: лицо вожака побагровело, словно налилось кровью. И он, не раздумывая более, ткнул пальцем прямо в лоб «Топорика»:
— Вот — самый гадкий гад! Он меня мучил…
Закончить фразу Борис не успел. Вожак спрыгнул с нар, выхватил из-за пояса финский нож, занял боевую стойку, намереваясь защищаться, страшно, на весь барак заскрежетал зубами. Однако недавние блокадники лишь дружно рассмеялись. Откуда было знать вожаку, что эти ребята успели прожить несколько жизней, их убивали, топили, морили голодом, но они выжили, оказались самыми стойкими, и зубовным скрежетом их, конечно же, не испугаешь. А тут еще Ахмет, этот ленинградский татарин, сын дворника, гикнул по-восточному, взмахнул гибкой плетью, которая обвила ноги вожака. Лицо «Топорика» скривилось от боли, однако ножа из рук вожак не выпустил. Все еще храбрился, хотя поганая душонка давно уже ушла в пятки.
— Кто позволил вам судить? — сорвался на визг вожак. — Незаконно права качаете! Где доказательства нашей вины, где? За самосуд, знаете, какой срок полагается? Ваш «выковырянный» сам башкой о землю трахнутый! Он и не такое наплетет сдуру. Я его и пальцем не тронул, спросите хоть ванек деревенских.
— Финку брось! — Валька Курочкин решительно шагнул к вожаку, смело протянул руку. — Давай мне железку!
— Уйди! Уйди по-доброму! Зарежу! Насмерть замочу! — «Топорик» привскочил на месте и с диким криком, будто ошалелый, бросился на Бориса, считая его главным виновником своего позора. Но тут же вновь взвилась плеть Ахмета, удар пришелся точно по руке вожака, нож выпал, вожак закрутился на месте, как подбитая муха, затряс ушибленной рукой, присел на нары, стал баюкать руку, тихо, по-звериному подвывая. Ребята схватили вожака, мгновенно скрутили руки сыромятным ремнем. Такая же участь постигла «Буру» и «Костыля». По знаку Бориса земляки отпустили по паре крепких подзатыльников деревенским, особо старательно «шестерившим» перед уголовниками.
— Читай, Геннадий, приговор! — Валька Курочкин, высокий, прямой, лицо, потемневшее от гнева, повернулся к Шурову. — Давай, суд наш скорый!
— Вожак мне постоянно толковал, отбирая еду, мол, закон уголовный суров, но справедлив: ты умри сегодня, а я — завтра!