— Не дождутся. Еду домой. Передашь, что у меня воспаление легких. Десять дней придется отлежаться.
— А… тендер?
— Всё на Фринштейне. И еще — проконтролируй, чтоб немедленно были отправлены подписанные деньги на детский дом.
Пресекая возражения, обрубил:
— Сегодня же изыскать!.. Меня чтоб не дергать!
Но «дернули» его прежде, чем добрался до дома. Позвонил взволнованный начальник службы безопасности.
— Мне передали: вы оставили хозяйство на Фринштейне. Но я же докладывал! Помяните мое слово: он «сдаст» тендер. «Засветит» нашу заявку и произойдет непоправимое — мы останемся без нефтяного ресурса!
— И только-то? — даже на расстоянии Осначев ощутил отвисшую челюсть собеседника. — Ничего. Бог не выдаст.
С мягким отстраненным выражением он откинулся на спинку сидения, — как же хотелось, чтоб и впрямь не выдал.
— Ты?! Среди дня? — пораженная жена скосилась на напольные, восемнадцатого века, часы. — Так! Дай сама догадаюсь. Все-таки побывал в больнице! Что-то серьезное?
— Придется тебя огорчить: воспаление легких. Приговорен к десяти дням домашнего ареста. Отдаюсь на поток, так сказать, и разграбление. Сама и колоть будешь. Так что поизгаляешься по полной программе — за все свои обиды.
— Ну, ничего, воспаление легких — это не край света. Хоть отвлечешься ненадолго от своей суеты, — жена сочувственно сморщила нос, неумело сдерживая радость: в последние годы видела мужа урывками, больше — на официальных приемах.
— Надеюсь — ненадолго, — Осначев мрачно подмигнул своему отражению в зеркале. — Только это… мне отдельную посуду. Пневмония пневмонией, но — для чистоты, так сказать, эксперимента. И вот что, пожалуй…
С забытой нежностью он провел рукой по ее крашеным волосам:
— Будь добра, достань-ка там из загашников мои «недописки». Ну, ты помнишь. Холсты-то еще не перевелись в доме? Всё одно время терять.
Стесняясь расспросов, он поспешил скрыться в мансарде. «Значит, что-то серьезное», — безошибочно догадалась жена.
— Да ты, похоже, в рубашке родился, — главврач, как заведенный, переводил взгляд с прежнего снимка на новый, не в силах осмыслить то, что видел. — Чисто! Все затемнения ушли. Выходит, всё-таки было воспаление. М-да, редчайший случай. Сейчас, задним числом, могу признаться, что мысленно тебя похоронил, — затемнение на стволе настолько было явно выраженным. Скажи кто другой, не поверил бы.
Будто избавляясь от наваждения, он протянул снимки порозовевшему Осначеву.
— Да и так как-то… посвежел. На диване валялся?
— Писал. Не поверишь, опять за картины взялся.
— Потянуло-таки?
— Не то слово. Правда, сначала тяжко — мазок пропал. Это ж как у вас — каждодневный труд надобен. Но теперь рука вспомнила, — втянулся. Думаю даже на выставку заявиться. Только сначала с накопившимися делами разгребусь… О, черт!