– Пожалуй, открою и я вам секрет, – промолвил ксендз с легкой улыбкой. – Быть может, он вам пригодится. Так вот: люди считают себя очень хитрыми и умными, но все, о чем они думают, всегда написано у них на лице. Взять хотя бы вас: вы, например, сейчас смотрите на меня с недоверием. А что касается графа Рейтерна… – он замолчал. – В нем и его матери есть что-то странное, чего я никак не могу разобрать. И ради вашего же блага я бы посоветовал вам держаться с ними осторожнее.
– Хорошо, – произнесла я, так как меня уже немного утомила эта тема. – Раз уж вы считаете себя другом Юриса, я надеюсь, вы устроите так, чтобы он… ну… чтобы на него мой отказ не повлиял в дурном смысле. Я не хочу, чтобы он снова стал пить или что-то такое… И портить ему жизнь тоже не хочу. Я бы желала, чтобы мы расстались друзьями. Если я не жалею о том, что оказалась в Шёнберге, то потому, что тут мне довелось познакомиться с ним, с моими сослуживцами, с Минной… И с вами, – быстро добавила я.
– Вы очень добры, – серьезно сказал Августин Каэтанович. – Вероятно, с точки зрения разума вы поступили правильно, но сердце… оно этому не верит. А впрочем, что с него взять…
Больше мы не затрагивали эту тему и по молчаливому уговору стали смотреть игру. Несмотря на то что Гофман был новичком, он в конце концов все же выиграл у графа, который во всеуслышание объявил, что мечтает отыграться, и пригласил соперника сыграть еще одну партию через неделю. Графиня нахмурилась, телеграфист, который обычно не лез за словом в карман, немного смутился, но пообещал одолеть господина графа еще раз, если позволит погода. Мы вернулись в замок, где нас ждал прекрасный ужин, и беседа в тот вечер шла куда оживленнее, чем обычно. Кто бы мог тогда сказать, что идут последние спокойные дни и что вскоре совершенно непостижимые события перечеркнут все прежние договоренности и сведут наши планы на нет!
Как уже говорилось выше, Джон Иванович поставил мне на вид, что Ружке нечего делать в почтовом отделении, и теперь я оставляла ее в Фирвиндене, когда уезжала на службу. Возможно, что мое отсутствие (ведь я уезжала утром, а возвращалась уже вечером) сыграло свою роль, потому что я впервые столкнулась с тем, что рысь стала доставлять некоторые неудобства. Потом уже мне разъяснили, что зверь может казаться сколь угодно ручным, но это вовсе не отменяет инстинктов, наработанных за тысячелетия его эволюции. Ружка от природы была хищницей, и ее флегматичный характер начал претерпевать изменения, которые я не сумела отследить, потому что меня не было рядом. Она стала убегать, а потом возвращалась, неся какую-нибудь добычу – мелкую дичь, лесную птицу или курицу с мызы соседского крестьянина. За курицу мне пришлось уплатить, но я стала бояться, что кто-нибудь из крестьян или охотников может убить Ружку, пока она слоняется вне замка. Поручить кому-то следить за ней я не могла – она никого, кроме меня, не слушалась. Запирать ее было бесполезно – она либо выбиралась на волю, либо устраивала в темнице погром и потом долго ворчала и дулась на меня. Однажды вечером, когда мы с отцом вернулись из Шёнберга, нас встретила встревоженная Минна.