— Тогда возьму, князь! — подтвердил он, не зная, что князь Лучин обладал особой прозорливостью, которой, как и своей мужской силой, хоть и кичился, но не показывал ее всякому встречному-поперечному.
— Верно ли я слышу твои слова? — спросил последнее радимич и приложил ладонь к уху.
Даже его княжеская гривна разошлась на шее, потому что сам уж-полоз потянулся головой к Стимару.
— Верно, слышишь, князь! — как в лесу, прокричал во всю глотку Стимар. — Возьму твою дочь, коли сват будет!
В следующий миг позади него словно бы спелое яблоко упало с яблони в безветренную погоду и подкатилось к столу.
— Вот тебе сват, княжич Туров, — сказал Лучин и вздохнул вольно, уже не боясь, с какой стороны вдыхает ветер.
— Вот тебе сват, княжич, — откликнулось сзади эхо голосом слобожанина Броги. — Я всем гожусь. Я тебе побратим, княжич.
«Эх, не ко времени ты созрел на той ветке, Брога! Повисел бы хоть до первого снега»- подумал Стимар, в первый миг изумившись, во второй — рассердившись на верного, но недогадливого в людских, не звериных, делах охотника, а в третий миг — уже успев простить его.
Никто из радимичей не заметил искусного охотника, кроме самого Лучина, а вернее — его особого дара. Брога подкрался к радимическому граду и запрыгнул на самую высокую Лучинову вежу, самая длинная тень которой была бывала на целый шаг короче самой короткой полуденной тени от самой низкой вежи Большого Дыма. Там он стал дожидаться своего часа, когда вновь наступит пора выручать княжича.
Лучин давно приметил чужака на своей веже и следил за ним со дна своего левого глаза, ущербным месяцем, который никому не мог быть виден до часа княжьей смерти, а в тот смертный час должен был выпасть из его глаза, как пустая скорлупа из гнезда.
— Есть сват, — сказал князь Лучин.
— Раз есть, то будет по-твоему, князь, — положил свое слово Стимар.
Тот, второй, кто пришел в нем и вместе с ним из Царьграда, до этих слов сидел в его душе, сложив руки на груди и прижав подбородок к коленям. Но после этих слов, тот распрямился, развернул плечи и надел на себя северского Стимара, как надевают перед долгой сечей на руку боевую перчатку, чтобы рука соединилась с рукояткой меча подобно мужу с женой на брачном ложе, но не слилась с железом намертво. Ибо и муж с женой после жаркого соития должны разъединиться как день с ночью.
Тот, второй, вошел своим языком в язык Стимара, дорос своим теменем до его темени. Потом он соединил свои зрачки со зрачками Стимара и пристально посмотрел на князя Лучина.
«Теперь я тебя обману, радимич, — подумал Стимар и его мысль уже не откликнулась в душе эхом, не разлетелась в разные стороны двумя черными птичьими тенями; теперь он и