– А ты, значит, непьющий? – спросила девушка.
Игнат мотнул головой:
– Бабушка говорила, что пьяного человека черт за руку держит, до греха доводит. Зачем мне такое счастье?
– Верно говоришь, – засмеялась Леля, и смех ее показался Игнату чистым, мелодичным, как хрустальные подвески на люстре звякнули. – Ты деду моему это скажи. Может, и послушает. Поговорки он любит. Даром что фольклорист. Ты сказки его читал?
Игнат наморщил лоб, вспоминая, но на ум ничего не приходило, а потому снова качнул головой.
– Жаль, – вздохнула Леля и подалась вперед, положила на плечо Игната маленькую ладонь. – А хочешь, я тебе его книгу подарю? «Волшебные сказки Прохора Баева». С личным автографом! А?
От ее прикосновения веяло жаром, тепло достало до сердца, окутало негой, напитало сладостью. И тут же закружилась голова.
– А есть там сказка про волшебную птицу? – медленно, словно в бреду, проговорил Игнат. – Чей голос так сладок, что услышишь его и забудешь обо всем на свете…
– Всякие есть, – мурлыкнула Леля и придвинулась ближе, ее глаза стали ярче, зеленее, затягивали Игната в зачарованные топи. – И про птиц сладкоголосых, и про мавок, которые парней в болота заманивают. И про волшебного кота, что сидит на железном столбе в заколдованном лесу, где ни птицы не летают, ни звери не ходят, ведь кто сказки его услышит, на того мертвый сон найдет. Да только что тебе до них?
Она обвила его руками, заглянула в лицо, а показалось – в душу.
– Разве я не пленительнее птиц и русалок? Разве мой голос не сладок тебе? А я – не хороша?
Губы, мягкие и желанные, коснулись онемевших губ парня.
– Скажи, – выдохнула томно, – нравлюсь тебе?
Сердце Игната болезненно сжалось. Вспомнился осенний лес, шевелящаяся тьма у горизонта и тихий Званкин голос: «Поцелуй меня. Поцелуй прямо сейчас…»
– Поцелуй, – повторила Леля.
И реальный мир рассыпался на осколки.
Словно не было долгих лет, отмеченных тоской. Не было ни пожаров, ни смерти. Девушка – вот, рядом. Теплая, желанная, живая. Игнат целовал ее, будто пил из живительного источника. И сладкие волны накатывали, баюкали, вычищали сознание, как отлив очищает от песка и ракушек прибрежные валуны.
«Может, это и есть любовь? – подумал Игнат. – Та, что накатывает и сбивает с ног. Настоящая, какая и должна быть любовь к милой Званке…»
– Званка… – выдохнул он, лаская упругие груди.
Девушка хохотнула, запустила под его рубаху ладони. И наткнулась на холод металла. Раздалось шипение испуганной кошки, и Леля отпрянула. Ее лицо пошло рябью, исказилось, как в отражении кривого зеркала. Лунными плошками сверкнули глаза, загривок ощетинился черной шерстью. Игнат отшатнулся, гаркнул: