— А я решительно против, — заявила Александра Корнилова.
— И я против, — сказала Люба.
Чайковский развел руками.
— Расходимся, господа.
— Не будем спорить, — сказал Кропоткин. — Выйдут журналы, тогда и решим, к какому присоединиться.
Люба Корнилова подошла к Грибоедову и что-то сказала ему на ухо. Тот закивал головой и встал.
— Господа, я удаляюсь, — сказал он и вышел.
Пошел к больной Вере, догадался Кропоткин. Вот ведь фиктивный муж, а заботится о ней, как дай бог всем законным. Редко оставляет ее одну в квартире.
— Ну, а кого пошлем мы за границу? — спросил Чайковский.
— Клеменца, — поспешил предложить Кропоткин, надеясь, что Дмитрий все-таки побывает у Бакунина.
— Нет, надо послать Куприянова, — опять восперечила Александра Корнилова, и Кропоткин отступил, не полез на рожон.
— Итак, Миша, можете отправляться в Вену, — сказал Чайковский.
— Не отказываюсь, но я уже на примете полиции. Паспорт не вполне подходящ для заграничной поездки.
Ага, может быть, поедет все-таки Дмитрий, подумал Кропоткин, но тут же вспомнил, что тот перешел уже к нелегальному образу жизни. Чайковскому тоже нельзя сунуться за границу — несколько раз арестовывался, как и Сердюков. Деловые способности Кравчинского общество еще не выявило.
— Поедете, Миша, с чужим паспортом, — сказала Александра Корнилова. — Придется подыскать.
— Не надо подыскивать, — сказал Кропоткин. — Поедет с моим паспортом. Мне он в деревне не понадобится.
— Прекрасно, — сказал Чайковский. — Будем считать, что все решено и улажено. Теперь следовало бы посидеть за чаем. Последний раз собрались в байковском доме. Разъезжаемся, сойдемся, наверное, уж к осени, в новой штаб-квартире.
— Я разожгу самовар, — вскочила Надя Куприянова.
Клеменц опять сел к угловому столику и начал листать газеты.
— О, это конец, это конец! — вдруг вскрикнул он. — Конец твоей Франции, Петр Алексеевич. — Он подбежал с газетой к столу, к свету лампы. — Республика попала в лапу монархиста. Власть взял Мак-Магон. Тьер ушел в отставку. Вот его прощальная речь. Читал, Петр Алексеевич?
— Нет, не углядел, — сказал Кропоткин, тоже подскочив к столу.
— Послушайте, друзья, что глаголет павший президент. «Вы вверили мне республику, и я возвращаю ее вам — слышите, он возвращает республику, как подержанную вещь! — я возвращаю ее вам в неприкосновенности. Я не мог бы служить монархии… (рукоплескания в левой стороне)… Нас смеют упрекать в потворстве радикалам, в том, что 18 марта мы покинули Париж. Но у нас было тогда не более 18 000 солдат, правда, не деморализованных, но застигнутых врасплох. Поэтому армия выступила из Парижа; но вскоре мы собрали вокруг Версаля 150 000 человек. Нас упрекали в том, что мы выслушивали предложения парижан. Но нам предлагали примирение; нас просили не вводить армию в Париж, и хотя никто не питал такого отвращения к кровопролитию, как я, однако я неумолимо выполнял свой долг, несмотря на потоки крови. Меня упрекают в потворстве радикализму, в сочувствии коммунизму, но не я ли подавил, с вашим содействием, эту ужасную партию и, надеюсь, подавил надолго…».