– А я? – обиделся бух.
– Будешь охранять нашу гаубицу. С ножом. Майкл, серьезно – на хрена всем подставляться?
– Ни пуха, парни. Сирхабку оставьте.
– Как выйдет.
Обойдя возвышенность, мы с Сашей вышли к нижней точке впадины, оказавшись в длинном желобе. Слева нависала дорожная насыпь, справа – облепленный кустарником склон. Пройдя по усеянному мусором, каменистому дну, мы подошли под пост. Шум подъезжающей машины заставил переглянуться.
– Мать! – вскарабкавшись вверх, я прильнул к щели меж отбойником и дорогой. Кого принесло? Судя по всему – патруль. Суки! Ведь еще и дня не прошло, а уже ездят!
Сирхаб, завидев машину, встал, заткнув мельницу. Соучастники безделья сгрудились за говоруном. Ковырятель и его боевые друзья оторвались от своих дел, неприветливо-вопросительно поглядев на прибывших. Водила высунулся в окно, пропев-пролаяв не по-русски. Трое бывалых без особой охоты оторвались от своих дел и пошли к нему – похоже, намечался разговор.
Отползая вниз, я замахал руками своим – отбой! Кажется, меня неправильно поняли – над кустами выросла фигура с трубой. Дикими глазами я глянул на Сашу.
Наверху хлопнуло и пыхнуло дымом. Проклятая ракета, пронзительно шурша, пронеслась над головой. Я примкнул к дорожному ограждению, зажмурясь. Куда палил ярославский баран? В покинутый ящик?
Взрыв, визг. Ярославец отбомбился.
Ставки сделаны, вскрываем прикуп. Во рту пересохло. Выкинув все из головы, я высунулся из-за отбойника. Опа, джокер! Иван «положил» гранату в салон, раскрывшийся дымной розой. Патруль стал небесным. Двое оглушенных или раненых ворочались на бетоне. Хрен разберешь, да и на хрен надо. Третий орал, сжимая руками окровавленное лицо. Сирхабова команда молча пялилась на пострадавших, кажется, думая, что это авария, а они – невинные свидетели. Разочарование будет жестким. Их говорливый лидер, зажмурясь, тянул лапы вверх.
Мое появление прошло незамеченным – у людей хватало дел. Пора объявляться. Дробовик грохнул, отшвырнув орущего к изувеченной машине. Дядя заткнулся. Шестеро живых замерли. Лежачие, встрепенувшись и наклав на болячки, смотрели оценивающе. Стоячие – ошалело. Сирхаб предпочел не смотреть. Вольному – воля.
– Сирхаб, – позвал я, передергивая цевье, – скажи всем не дергаться.
Сирхаб разжмурил один глаз и, узнав, опять зажмурил, начиная словесный понос. Кажется, он был неубедителен – один из лежачих, закончив с оценкой ситуации, дернулся. Палец сжался, и приклад вторично долбанул в плечо. Из асфальта вышибло крошку, из дерганого – розовые брызги. Я приподнял бровь, начиная проникаться теплыми чувствами к двенадцатому калибру – новая пушка не оставляла подранков.