Снова мелькнуло впереди лицо Радовского. Оно уже ничем не отличалось от других. Те же грязные потёки. Та же печать обречённости.
В сосняке рассредоточились. Поступил приказ: занять круговую оборону.
И тут пронеслось:
– Генерал ранен!
– Командарма ранило!
В горле у Воронцова пересохло. Рядом опустился в снег Турчин.
– Что, Курсант, кажется, настала пора последний парад принимать. Вот тут. – И подполковник поклевал перед собой пистолетом, разбрызгивая снежное месиво.
– А что ж… Позиция-то – ничего. Небезнадёжная.
– Бог даст, подержимся и тут.
Снова появился капитан-автоматчик. Быстро шёл вдоль цепи и расставлял людей по позициям.
– Приказ – продержаться до темноты, – говорил он деревянным языком, то ли от усталости, то ли оттого, что сам не верил в то, что говорил. – Вечером, когда стемнеет, пойдём на прорыв. Беречь патроны.
Взвод Воронцова молча выслушал приказ. Начали окапываться. Носилки с раненой девушкой унесли за сосны, в овраг. Там уже накапливались штабные и те, у кого не было оружия. Туда же подтаскивали со всех сторон раненых.
В тумане, в соснах, затрещал громкоговоритель. Заиграла, затренькала родным голосом балалайка, плеснула в душу милой тоской, и многие сердца зашлись, задрожали жалостью к себе. Многие подумали: «Ну мне-то это всё – за что?!» Балалайка сделала своё дело, затихла на минорной ноте. И голосом усталого, измученного человека, утратившего все надежды, сосны заговорили с людьми:
– Братцы! Братцы, это я, Антонов! – И затихли сосны на некоторое мгновение, словно собирались с силами. – Всё, больше нету моего терпения… Все силушки меня покинули, хоть ложись и поминай. А здесь хоть кормят…
Вот и всё, что сказали залёгшим в мокром снегу последним бойцам 33-й армии угрюмые сосны безымянного леса. И это был человеческий голос. Бойцы молчали в ответ. Никто даже не выругался. Не было сил и у них – ни ругаться, ни плакать.
Рядом со взводом Воронцова занял оборону Радовский со своими людьми. Воронцов видел, как он ставил боевую задачу автоматчикам и снайперу. Немного поодаль, дальше по цепи, торопливо выбрасывали из-под себя чёрный снег со слипшейся прошлогодней листвой бойцы во главе с лейтенантом, которого Воронцов запомнил по прорыву и бою в деревне. Работали они сапёрными лопатками и касками.
Не дождались они темноты. Через час с небольшим за соснами замелькали густой цепью серо-зелёные шинели.
– Вот и сваты пожаловали, – сказал спокойным голосом дядя Фрол, прилаживая на бугорке свою трофейную винтовку с примкнутым штыком. С самых Прудков он не расставался с ней. Кое-как добывал патроны и вчера за три обоймы отдал разведчикам свою шапку и рукавицы.