Радовский вытащил из-за пазухи бинокль. «Ну, – застучало у него в груди, – вот и началось то, ради чего я здесь, под пулями». Но впереди, за соснами, он не увидел своих людей. Там развёртывалась в цепь не его взводы и не казачья сотня – немцы. «Вот и слава тебе господи, – облегчённо вздохнул он. – Всё же не в своих стрелять…» В одно мгновение все смуты улеглись. Радовский почувствовал себя русским офицером в Августовском лесу.
Как всегда, атака началась с миномётного обстрела. Но обстрел длился недолго. Цепь пошла на сближение. Некоторое время немцы шли молча. Уже хорошо были видны каски и распахнутые шинели. Никто не открывал огня первым. Ни наступавшие, ни залёгшие в обороне. Словно на спор: у кого нервы сдадут.
– А где ж наши? – Монтёр вскочил на колени. – Это ж немцы, Старшина? Нам же теперь – хана всем!
– Тихо, ребята. Наши справа и слева. Приготовить оружие. Огонь по моей команде. Лесник, возьми на мушку офицера.
– Понял. Мне – что? Моё дело – солдатское: стреляй туда, куда командир велит. – Голос Лесника дрожал.
Теперь всем в группе Радовского стало сразу всё понятно. Недоумевал только Лесник.
Первую атаку они отбили. Немцы рассредоточились за соснами и повели плотный огонь из автоматов.
Радовский понял, что мир снова оказался опрокинутым, и он, воевавший в своей жизни уже в трёх армиях, только что, нажав на спуск автомата и выпустив в цепь бегущих навстречу короткую прицельную очередь, начал свою очередную войну, четвёртую. Не слишком ли много он поменял окопов и штандартов? И не слишком ли часто это происходило? И в чьём окопе он лежит сейчас.
– Старшина, – окликнул его Лесник, – смотри, кажись, генерал?
Все они разом оглянулись. Между сосен на солдатской плащ-палатке автоматчики несли командарма. Остановились. Словно решали, куда идти дальше. Но тут же и выяснилось: некуда. Усталые, повалились на снег. Опустили головы.
– Генерал ранен! – разнеслось над залёгшей цепью.
Тут же в стороне лощины, где лежали раненые и где собрались штабные и гражданские из партизанских семей, раздалось несколько пистолетных выстрелов.
– Что там? – вскочил на колени Радовский.
– Комиссары стреляются.
Боже, как сильно этот лес напоминал ему лес под Августовом! Даже запах тот же. Смолы и пороха. Пороха, смолы и человеческого тела, измученного усталостью и недосыпанием, безнадёжностью и страхом.
– Старшина, что мы делаем? Нас же за это расстреляют!
Радовский увидел перед собой бледное лицо Лесника.
– Огонь! – рявкнул он прямо в это лицо, мешавшее ему вести огонь прицельно.
– А в гроб и душу… – откатившись в сторону и заняв своё место за сосной, уже успокоенно шептал красноармеец Колесников.