– Дождь идет, – едва слышно выдохнул он.
Все дружно задрали головы. На поместье надвигались тучи, которые с каждой секундой становились гуще и объемнее. На лица им упало несколько капель.
– Дождь идет, – повторил Уилл. – Дождь!
Тарелки с едой полетели на пол, а они ринулись в дом. При появлении мальчиков в комнате гости разом умолкли.
– Дождь идет!
Рты закрылись, глаза обратились к потолку, и все начали прислушиваться, замерев, как насторожившиеся кенгуру.
И тут началось.
Тук… Тук… Тук… По рифленому железу кровли застучали капли дождя. Но люди не торопились ликовать. Они замерли, опасались, что природа дразнит их. Они ждали и боялись, что сейчас все прекратится и в окно вновь ударит яркое солнце. Мужчины вцепились пальцами в край стола, а женщины прижимали руки к груди, не решаясь вдохнуть, чтобы не спугнуть дождь. Все ждали знака, порыва ветра, который либо оставит тучу на месте, либо унесет этот дар Господень прочь.
И тогда раздался этот звук! Небеса разверзлись и обрушились ливнем на крышу дома. Тук, тук, тук… Словно монеты падают в железную банку. Тук, тук, тук… И наконец все это слилось в одну восхитительную победную ноту. И только теперь из грудей вырвался вздох облегчения, глаза закрылись в молитве, а лица расцвели благодарными улыбками, которые прежде прятались за хмуро сдвинутыми бровями.
В окне блеснула молния, и сразу же раздался раскат грома. Слез и возгласов радости никто не стеснялся. Все эти люди уже не были скваттерами[4] или колонистами, фермерами или арендаторами, ирландцами, англичанами или немцами, проповедниками или пьяницами – они были людьми земли. И все дружно обнимали миссис Шелби, потому что всем было понятно значение и причина этого чуда: не успел мистер Шелби войти через райские ворота, как тут же собрал тучи и послал долгожданный дождь на свои земли.
Так начались свобода и радость зеленых лет – заветное желание всех этих территорий. Соседи похлопывали друг друга по спине и подтягивали пояса, словно говоря: «Мы сделали это. И теперь все будет хорошо». Пошла в рост пшеница, наполняясь соками, ничем не отличающимися от человеческой крови. Пшеница спела, становилась коричневой, а после золотой и перекатывалась на легком ветерке мягкими, как шкура теленка, волнами.
В наступившие зеленые годы Джеймс обрел свободу. Он рос с любовью к пшенице, к белым и желтым степным цветам, к изящным земляным орхидеям, к прохладным речкам, проснувшимся от зимней спячки, к распевавшим на деревьях розовым какаду – он любил все это так же, как и море.
Шеймус нанял одного из аборигенов помогать в поле, и хотя каждый день у Джеймса была своя работа, у него оставалось свободное время для библиотеки Шелби, для выездов в буш с ребятами, для скачек на лошадях по пастбищам, для того, чтобы поплавать в глубоких протоках рек. Тело его росло и наливалось силой по мере того, как мальчик превращался в мужчину.