Шагая по набережной, наступая в лужи, Давид возвращался с прогулки. Было раннее утро, и ему попадались навстречу только рабочие, идущие в порт, дворники и молочницы.
Что-то случилось в доме Баратрана – в их доме. Случилось с ним, Давидом. Но что?
Эти шесть лет состарили Огастиона Баратрана. Недавно мастер сказал ему, что победа близка. Но он и сам знал – это так. Ведь он трудился терпеливо и зло, почти забросив ночные выходы с Карлом Пуливером, так не нравившиеся старику. Он все чаще забывал о Кларисс, воздушной гимнастке из цирка на Весенней площади. Не так давно она сказала ему: «Убирайся, Давид, я постараюсь забыть тебя». И надо же такому случиться – он ушел.
И все же волновало его другое.
Вчера вечером, когда в гостиной были только он и Лея, и девушка садилась за рояль, он нечаянно коснулся ее руки. И тотчас его обожгло желание – сильное, испугавшее его самого. Испугавшее потому, что он слишком хорошо знал себя. Лея все поняла. Перед ним было ее лицо, вспыхнувшее до корней волос, ослепшие на несколько мгновений глаза. Рука девушки машинально потянулась к нотной тетради, но упустила ее. Ноты повалились на клавиши, те отозвались сдавленным вскриком, и уже с клавиш соскользнули вниз. Застывшая на круглом вертком стуле, Лея прижала тетрадь к коленям так крепко, точно в ней было ее спасение.
Заперев дверь и положив ключ в карман, Давид собирался направиться в сторону гостиной. Вечернее чаепитие давно стало привычным ритуалом в доме Огастиона Баратрана. Но до яркого луча электрического света, падавшего в темный коридор, он не дошел.
– Давид! – услышал он за спиной негромкий голос Леи.
Темным силуэтом она стояла у приоткрытых дверей своей комнаты. Он подошел к ней и, не успев ничего сказать, сразу ощутил дыхание Леи, тепло, запах ее волос. А взяв ее за локти, понял: Лея ждала этого прикосновения, трепетала и мучилась в предощущении чего-то, вдруг ставшего необходимым. Неожиданная ее искренность, несмелые пальцы, совсем неумелые губы смутили его, но только вначале. Она шептала его имя, она была почти его, и Давиду вдруг показалось непростительно малым все, что в эти минуты происходило с ними. Ему казалось, что Лея тоже понимает это, но только боится признаться – себе и ему.
Уже пытаясь освободиться, шепча:
– Нас ждут, идем же, – она с той же искренностью и желанием отвечала на его поцелуи.
И тут он понял, что теряет голову, что уже не в силах бороться с собой. И когда Лея, набравшись мужества, решилась оттолкнуть его, он прижал ее к себе – открыто, крепко, жадно. Беспомощно забившись, она пыталась вырваться из его тисков, но руки Давида уже комкали ее платье, обжигали тело ладонями, пальцами, в которых, казалось, в эти мгновения был весь его огонь, все его желание.