– Ваша свекровь уже настучала повсюду, что я с вами спал, поэтому и закрыл дело. А я его уже закрыл.
Софья удивилась. Значит, капитан просто решил сделать то, в чем его уже обвиняют.
– Раз страдать – то хоть не зря? Вы-то знаете, что это не правда. Пока. – уточнила Соня, кокетливо улыбнувшись.
Капитан даже покраснел.
Софья не удержалась и подколола Романа Сухожилина:
– Ну, так за этим же вы и пришли. – Она стянула крупной вязки грубый свитер еще наверху лестнице. И повернулась к капитану, как только вошла в спальню и закрыла дверь.
Сухожилин хотел что-то ответить на колкость. Но торчащие, расходящиеся в разные сторону груди буквально уперлись ему в глаза.
Я все время представлял эту грудь, сказал он так, будто сам не понимал: говорит или только думает. – Без белья под таким шершавым свитером? Разве шерсть соски не раздражает?
Софья молча сползла на колени, извлекла из джинсов Сухожилина его набрякший член и потерла его валявшимся на полу свитером. Мужчина вскрикнул, ахнул и повалил ее на пол, больно кусая соски.
Софья полушутливо оттолкнула его руки.
– Я предполагала только минет.
На пороге комнаты на шум появляется Клод. Он вопросительно посмотрел на эту картину. Увидев его, следователь, однако, не прекратил своих действий. Только лицо его стало жестче.
Клод растерялся и обомлел. София сказала, что следователь должен ее допросить. Понятно, что если бы Софья сопротивлялась всерьез, то позвала бы его, Клода.
– Проблема? Я должен его выгнать или сам уйти? – зло спросил он. Уж очень будущая миссис Тауб начинала напоминать прошлую.
Но если Жиз любила его, то сам он по уши втрескался в Софи. Поэтому ему хотелось, чтобы капитана можно было спустить с лестницы. Жуткая боль от когтей ревности впервые в жизни впилась в сердце. Он даже принял ее за физическую боль.
Софья (по – английски) объяснила ему: – Это полицейский. Он хочет, чтобы я с ним занялась сексом, раз он закрыл дело о том, что я убила мужа.
Клод взял себя в руки, на лице заходили желваки, – Тогда продолжай, я подожду на кухне.
И он развернулся и ушел. Хоть ноги его не слушались, и больше всего хотелось, что? Досмотреть акт? Выбросить на улицу того, кто сейчас оприходовал его невесту?
Лестница под охи и вскрики из-за двери спальни казалась ему дорогой на Голгофу. А ведь мог бы с Жиз привыкнуть к таким эскападам со стороны женщин.
Но он заставлял себя идти, не оглядываясь.
А потом сесть на табурет у стойки в кухне и отпить из открытой бутылки мартини. Горечь и сладость слились на языке. Вот и жизнь его раньше была горькой водкой, а теперь стала мартини.