Антонина часто писала о Бальбине, серой кошке Ли́сника, по-кошачьи любвеобильной («всегда готовой к замужеству, как и полагается нормальной здоровой кошке»). Но каждый раз, когда у Бальбины рождались котята, Ли́сник забирал их из корзины и подменял новорожденными лисятами, которых она и выкармливала. Антонина не упоминает, что случалось с котятами, которых он, вероятно, скармливал всеядным енотовидным собакам (их разводят на фермах ради серого меха, похожего по окрасу на мех енота). По словам заводчиков, самке лисицы можно отдавать всего несколько щенят, чтобы они наверняка росли упитанными и с хорошим мехом, поэтому идея использовать в качестве кормилицы Бальбину показалась Ли́снику идеальным, хотя и несколько странным решением. «Первый день всегда был для Бальбины самым трудным, – писала Антонина, – она могла бы поклясться, что родила котят, но на второй день она понимала, что это ей только привиделось».
Сбитая с толку их странным запахом и писком, кошка, кроме того, обнаруживала, что у лисят ненасытный аппетит; и после неоднократных вылизываний и кормежек они наконец-то начинали пахнуть по-кошачьи, хотя ее упорные попытки обучить их кошачьим искусствам в основном проваливались. Мяукая им «как можно отчетливее… чтобы научить, как должны разговаривать нормальные кошки», она так и не могла добиться ответного мяуканья, а от их громкого лая она вечно вздрагивала. «В глубине своей кошачьей души она стыдилась того, что они лают», – размышляла Антонина, добавляя, что сиротки бывали шумными и «легко раздражались». Зато они запросто осваивали грациозные кошачьи прыжки по столам, сервантам и высоким книжным шкафам, и обитатели виллы часто наталкивались на очередного лисенка, который, свернувшись в форме баварской супницы, посапывал на фортепьяно или комоде.
Предпочитая живую еду, Бальбина каждый день охотилась за домом, чтобы прокормить свое потомство, усердно таская им птичек, кроликов, полевых мышей и крыс, хотя, как вскоре она обнаружила, охотиться нужно без остановки, чтобы утолить их вечный голод. Она выводила на охоту и лисят, и за небольшой худой кошкой в серую полоску шли отпрыски, в три раза крупнее мамаши, с вытянутыми мордами и пушистыми черными хвостами, на концах которых красовались белые кисточки. Она учила их подкрадываться к добыче, замирая, словно сфинкс, набрасываться на жертву, и, если кто-то из отпрысков отбивался от остальных, кошка сипло мяукала, пока молодой лисенок не возвращался послушно к семейной стае. Каждый раз, когда на глаза попадался цыпленок, лисята выслеживали его, проворно подкрадываясь на животе, а потом стремительно набрасывались, разрывая острыми зубами и рыча во время еды, – Бальбина же держалась поодаль и наблюдала.