В венах еврейских и польских беглецов как будто текли невидимые чернила, по-настоящему они проявляли себя, только попав в дом, спустя несколько часов, после чего «гости» сливались с остальной семьей в единое целое. В итоге у Антонины прибавлялось повседневных забот, но заодно прибавлялось и помощников, и она радовалась, что в доме появились две девочки Леми-Лебковских, – быстренько обнаружив, что они почти ничего не смыслят в домашнем хозяйстве, она принялась «строго» обучать их разным женским премудростям.
Зоопарк без животных представлялся нацистам напрасным разбазариванием земли, и они решили устроить на его территории пушную ферму. Мех не только будет согревать немецких солдат, сражающихся на Восточном фронте (с этой целью уже были конфискованы все меховые изделия у евреев гетто), но его излишки можно продавать, чтобы пускать деньги на военные нужды. Из экономии это дело поручили поляку Витольду Вроблевскому – престарелый холостяк жил в одиночестве, окруженный лишь лисами с фермы. Словно изгнанное чудовище из «Франкенштейна» Мэри Шелли, он с завистью наблюдал за жизнью на теплой, уютной вилле, «полной света и запаха пекущегося хлеба», как он позже рассказывал Антонине. И в один прекрасный день, к полному изумлению и потрясению Яна и Антонины, он появился у них в дверях и без лишних объяснений или извинений заявил, что переезжает к ним.
Удача была на стороне Жабинских, которые скоро убедились, что этому Ли́снику, как они его прозвали, поляку, выросшему в Германии и с сочувствием относившемуся к их миссии, можно доверять. Самый эксцентричный из обитателей виллы, он явился к ним с кошкой по кличке Бальбина и, как записала Антонина, «несколькими попугайчиками-неразлучниками», но больше у него не было ничего, никаких пожитков. Его быстренько устроили в прежнем кабинете Яна, и он заплатил коксом и углем, в которых они отчаянно нуждались, чтобы обогревать дом. Хотя это явно усложняло его жизнь как бизнесмена, Ли́сник был не в состоянии придерживаться календаря и часов, запомнить название улицы или цифру, иногда он засыпал прямо на полу между письменным столом и кроватью, как будто усталость попросту навалилась на него и ему не хватило сил сделать еще один шаг. Когда обитатели дома узнали, что до войны он был профессиональным пианистом, он вошел во внутренний круг Жабинских, потому что, как любила повторять Магдалена: «В „Доме под безумной звездой“ превыше всего ценили людей искусства». Хотя все уговаривали его сыграть, он постоянно отказывался, после чего однажды в час ночи выскочил из своей комнаты, сел за фортепьяно и играл без передышки до самого утра. Тогда Магдалена учредила регулярные фортепьянные вечера после наступления комендантского часа, и его Шопен и Рахманинов стали чудесной переменой после бравурных аккордов «На Крит, на Крит!».