– Пешеходы, асфальт, вонь, двадцать первый век.
– Ты ничего не понял, – отозвался Вейренк.
– Ну, раз ты не назвал меня “гражданином”, еще не все потеряно.
– Вообще ничего не понял.
– Помните, – прервал их с заднего сиденья Данглар, – что нам сказал Шато? Что заменить Робеспьера нельзя. И что мы всё поймем сегодня вечером.
– Да, – сказал Адамберг. – Просто у них потрясающий актер.
– Нет, комиссар. Просто это был он.
– Кто он?
– Робеспьер. Актер, как вы выразились, это он сам и есть.
Робеспьер. Неподкупный.
Адамберг почувствовал, что было бы бесполезно, неуместно и даже пошло напоминать своим взбудораженным коллегам, что Робеспьеру отрубили голову. И Вейренк подтвердил его опасения. Отвернувшись к окну, он пробормотал себе под нос:
– Тут и добавить нечего. Это был он.
– Он наш, комиссар, – сказал Мордан, быстрым шагом входя в кабинет Адамберга.
Длинные худые ноги только добавляли Мордану сходства с цаплей.
– Что? – спросил комиссар, не поднимая глаз.
Адамберг стоял за столом, но не это смутило Мордана, потому что комиссар почти всегда работал стоя. Проблема была в том, что он не работал. Он рисовал. В то время как его сотрудники нервничали в ожидании звонков из комиссариатов и жандармерий страны в ответ на запрос о мнимых самоубийствах, сделанный Адамбергом. И ладно бы он просто рисовал, так нет, он писал акварелью, наверняка взяв все необходимое у Фруасси, которая тоже баловалась живописью в свободное от работы время.
– Вы рисуете? – спросил Эсталер, вошедший за Морданом.
Дело в том, что Эсталер по никому не ведомой причине вечно следовал за кем-нибудь по пятам, напоминая отставшего утенка, который догоняет свой выводок. И на кого бы бригадир ни наткнулся в коридоре, завернув за угол, – на Мордана, Вуазне, Ноэля, Жюстена, Керноркяна, Фруасси или кого-нибудь еще, – он тут же пристраивался к ним и шел следом. И все его коллеги, внезапно обнаружив путающегося у них под ногами молодого человека, с удовольствием взваливали на него часть своей текущей работы.
– Сегодня я проснулся около четырех утра, потому что мне в голову пришла одна идея, – объяснил Адамберг. – Я накорябал ее на бумажке и снова заснул.
Адамберг вынул из кармана смятый листок бумаги и протянул его Эсталеру.
– “Нарисовать”, – прочел он. – В этом и состояла ваша идея, комиссар?
– Ну да. Вот я и подчинился. Ночным идеям следует подчиняться. Только смотрите, Эсталер, ни в коем случае не вечерним идеям, они как раз зачастую взбалмошны и губительны.
– А ночные? Какие они?
– Они мне не сообщают. – Адамберг покачал головой, окуная самую тонкую кисточку в банку с водой.