Николай развернулся перед родным домом, и они поехали на поиски злосчастного Пролыгина.
Окно Чиликиных было распахнуто — голая лампочка на длинном шнуре, голые стены, на двери изнутри рекламный портрет Бубы — на фоне голубого неба, аэродрома и взмывающего самолета. За столом — Чиликины, напротив друг друга, а между ними черная поблескивающая «бомба» и по пустому стакану возле каждого. Третий, наполненный, доедается кого-то третьего. Чиликины, притуманенные ожиданием, молча курили, поглядывая на дверь.
Николай окликнул их, спросил, не знают ли, где Пролыгин,— его окно было темным, плотно закрытым. Чиликины встрепенулись, оба высунулись в окно. Галина сказала, что «Герка поехавши на мотике по своим делам». А по каким и куда — замялась. Николай поднажал, и Галина по секрету сообщила, что поехал он на подстанцию, «вырубать к такой-то фене твой «самовар», потому как имеет зуб, обиду, вот и все. А не поставит ли им начальничек хотя бы маленькую за столь ценные сведения?» Николай отмахнулся, сел за руль, погнал по ночной Камышинке — той же самой дорогой, по которой только что въехал в деревню.
У клуба, на ярко освещенной площадке толклись под музыку несколько пар, но еще больше сидело на скамейках вдоль стены клуба и на крыльце. Николай пронесся мимо танцующих, не сбавляя скорости. Кто-то взвизгнул, засвистел. Николай заметил в зеркальце заднего вида, как какой-то верзила кинулся было за ним, погрозил кулаком.
— Клюнин Петька, Ишак, развлекается,— сказала Катя.— Он тут атаман...
— К тебе пристает?
— Он ко всем пристает.
— И что же, никто не может набить ему морду?
— Почему никто? Били как-то, студенты. Но мало. Он — страшный, на все пойдет. Изувечить может. Наши деревенские боятся. Сейчас еще ничего, а вот когда вдвоем с братом тут хозяйничали, это действительно! Вечером лучше не выходи. Вечно пьяные, наглые, ругаются, лезут. Студенты с ними еще как-то справлялись...
— Знаешь, когда впервые захотел в город? — спросил Николай.
— Когда?
— Еще в седьмом классе. Десять лет назад!
— А я вас помню. У вас была синяя курточка, вельветовая, с наружными кармашками.
— Синяя? Не ошибаешься?
— Синяя! Между прочим, синий цвет вам к лицу.
— Под синие глаза?
— Конечно.
— Откуда ты все это помнишь? Была такая махонькая, а заметила...
— Конечно! Про вас же все девчонки шептались.— Катя смущенно отвернулась, делая вид, будто что-то разглядывает в сумеречных полях вдоль дороги.
— Надеюсь, ты-то не веришь всему, что про меня тут болтают?
— Всему — нет, не верю,— ответила Ка^гя, поглядывая на него искрящимися от смеха глазами.