Я не обернулась, шла дальше, подумав – вот еще раз хотя бы позовет, я обернусь. Но папа кричать не стал. Позвонил. В кармане у меня забурчал телефон, и Сири объявила: «Папа. Белая обезьяна со сложенными лапами». – «Сама ты белая обезьяна!» – ответила я ей.
– Да, папа.
– Вернись немедленно. Я тебе не мальчик, чтобы бегать за тобой.
Я помедлила, но все же вернулась.
– Будешь дальше рассказывать? – как ни в чем ни бывало спросила я.
Папа прищурился.
– Попробую. На чем я остановился?
– На советском строе. И на аспирантуре.
– Да, вот именно. У нас, знаешь, как все было… Я в какое-то время чуть не загремел по политической статье… Да-да!
– А что ты делал? Устраивал диверсии?
– Дитя своего времени! – покачал головой папа. – Какие там диверсии в наше время! Нет, я распространял самиздат. Литература такая, которую не разрешали издавать или печатали очень маленьким тиражом, и купить ее можно было только за границей. Это сейчас можно пойти в книжный и купить все, что вздумается. А у нас книжные были завалены мусором. Никто уже и не помнит теперь всех этих писателей.
– А то теперь книжные не завалены мусором! – засмеялась я. – Ты давно был в книжном магазине?
– Так, знаешь, или я рассказываю, или ты замечания вставляешь.
Я увидела, что любое мое слово сейчас будет бесить папу. Решила помалкивать.
– Ну вот. Я перепечатал сам Солженицына – сидел и печатал на машинке недели две. Знаешь, что такое печатная машинка? Это тебе не компьютер.
Я молча кивнула. Мой папа любит рассказывать, что он жил в то время, когда еще не было холодильников, телефонов, цветных телевизоров, шариковых ручек, однополых браков, электричества и ядерного оружия. Мне кажется, он преувеличивает, но сейчас я встревать не стала.
– Я печатал через копирку – знаешь, что такое копирка? По пять экземпляров. Ошибку сделаешь – все доставать нужно, замазывать на каждой странице и дальше печатать. Так месяца три печатал. И пустил по рукам, чтобы люди знали правду.
– Какую правду? – вздохнула я. Нет, не получится молчать. Про то, что две недели у папы тут же превратились в три месяца – это еще ладно. – А Шаламова нельзя было почитать, чтобы узнать, как ты выражаешься, правду?
– Шаламова? Его тоже не печатали, ты что, Алехандра! Кроме стихов, кажется… Так, слушай, не перебивай! Я хотел что-то изменить в нашей жизни, понимаешь? А изменить можно только через сознание.
– Ты был диссидентом? – удивилась я.
– Не совсем… Но… Я активно был против советского режима. Я делал все, что в моих силах, чтобы люди поняли – так жить нельзя.
– Как, папа?