– Сколько времени прошло? – спросил папа.
– Почти год. Я последний раз ей на зимних каникулах звонила.
– А! Это не срок. Перемелется, мука будет. Вот я тоже с твоей мамой… – Он запнулся, искоса посмотрел на меня.
– Продолжай.
– Нечего продолжать. Все давно прошло, травой поросло.
– Да я и вижу, что все прошло. Но я хочу знать, что было.
– А тебе мать ничего не рассказывала?
– Нет.
– Ну и правильно, – кивнул папа. – О таком не расскажешь.
– О каком – о «таком», пап? Так ведь нельзя. Я не знаю, почему расстались мои родители. И… как… как все вообще было.
– Я бы запросто рассказал тебе!.. – Папа очень глупо засмеялся, напомнил мне Мошкина. – Да она твоя мать.
Ужасно не люблю, когда он в подобном тоне говорит о маме.
– Попробуй, – тем не менее сказала я. – Найди нужные слова.
– Какая ты… Если бы ты не была такая красивая, я бы тебе не прощал многого из того, что ты говоришь, – совершенно искренне сказал папа.
Хочешь узнать мужчин – внимательно присмотрись к ближайшим родственникам-мужчинам, хотя бы к папе.
– Во-от… – начал папа. – Ты помнишь… Однажды я решил поехать в экспедицию искать снежного человека… На Тянь-Шань… В советское время ведь многое по-другому было… Из газет вообще ничего нельзя было понять…
– Не сбивайся, – попросила я папу. – Ты хотел рассказать мне о том, как… Ну ты знаешь о чем. При чем тут советские газеты?
– Не дергай меня! – мгновенно вспыхнул папа. – Вот ты какая! По-твоему все равно не будет в жизни, понимаешь? Придется прогибаться. Кто прогибаться не хочет – тонет.
– Интересная философия… – покачала я головой.
– Да-да, именно так. Вот я прогнулся в нужное время, забросил тему, диссертацию дописывать не стал, за ум взялся – где я теперь? Вот именно. На вершине… – Папа задумался.
– Славы… – тихонько сказала я.
Папа искоса взглянул на меня.
– Невозможно с тобой. В Средние века тебе бы отрезали язык.
– Отрежь мне язык, папа! – в сердцах воскликнула я, остановившись. – Отрежь язык и… и… вообще! Европейцы, знаешь, почему все такие страшные на лицо? Женщин самых умных и красивых на кострах когда-то сожгли!
Я повернулась и пошла по дорожке. Не знаю, почему-то от папы мне все обидно слышать. Если бы такую ерунду сказал Мошкин, мне бы было все равно. Я бы только хмыкнула и ответила ему тем же. А тут – невероятно – но я почувствовала, что у меня даже закипают слезы. Может быть, папа действует на нас с мамой одинаково – ведь она часто плачет после телефонных разговоров с ним? Может быть, он ей тоже хочет отрезать язык? Хотя вряд ли. Мама не такая языкастая, как я.
– Алехандра! – крикнул папа.