– Вылезай! Вылезай! – кричали солдаты и толкали нас, связанных.
Мы спотыкались и падали, а они нас били. Перед нами был бруствер на стрельбище. Рвы, вырытые для нашего последнего пристанища. Слева было два барака, один уже полный, нас погнали во второй. Я успел бросить взгляд на окрестности: нивы с несобранной кукурузой, луга, гора Авала, вздымавшаяся перед нами. И взвод эсэсовцев с автоматами, болтают о чем-то, смеются.
Нас заперли в бараке, через щели в стенах можно было увидеть, что происходит снаружи. Мы все еще были связаны, у многих сочилась кровь от проволоки. Кто-то уже не мог стоять и, падая, увлекал за собой тех, кто был к нему привязан. Упал и Милутин, а мы с Михайло подняли его своими телами, связанными руками сделать это было невозможно. Этот деревянный барак был нашей последней станцией на пути к смерти. Затем нас ждали уже вырытые ямы. Осталось только сделать шаг под дула автоматов.
Сквозь щели дуло, сквозняк охлаждал наши разгоряченные тела. Внутри было страшно тесно, сюда согнали заключенных из обоих грузовиков, почти восемьдесят человек. Снаружи зазвучали выстрелы, и некоторые из нас потеряли сознание. Пальба повторилась еще несколько раз с короткими передышками.
Как я выжил? Доктор, скоро вы все узнаете. Давайте по порядку. У кого были на это силы, те смотрели сквозь щели, как падают тела. Таких было немного, как можно смотреть на этот ужас, который ожидал и нас самих? Как побороть страх перед собственной смертью?
Да. Я смотрел. Мои глаза следили за тем, как смерть собирает свою жатву, как, скошенные, падают тела невинных людей. Мои уши слушали залпы, которые этим октябрьским днем раздавались в предгорьях Авалы. То, что нас заперли в бараке, было еще одной пыткой перед тем, как и мы упадем в зияющие ямы. Они прекрасно знали, каково это ждать под очереди автоматов, видя, как умирают наши товарищи по несчастью. Мне кажется, что и щели в стенках барака были оставлены специально, чтобы мы могли наблюдать это представление, пока сами не стали его действующими лицами. Каждому из нас казалось, что это в его сердце входит пуля. Каждый видел себя, как он падает в яму на трупы убитых.
Нет, не в голову. Стреляли в грудь. Знайте, доктор, нет таких слов, которыми можно описать состояние нашей души в бараке под номером девять и в бараке в Яинцах, как и во время поездки на грузовике. Или это мне не дано описать. Может, на моем месте кто-то другой сумел бы это сделать. Я не литератор, я могу только своими словами рассказать вам, как все происходило. Если бы я взял в руки перо и бумагу, может быть, получилось бы лучше, чем это мое бормотание. Но я сомневаюсь, чтобы нашелся мастер, способный передать на бумаге состояние ужаса в наши последние часы, жизнь превосходит фантазию человека. Все слова бледнеют перед тем, что нам довелось испытать.