После Юнга за дело взялись солдаты. Все тела сбросили в яму, полили известью и стали засыпать ров землей. Эсэсовцы отложили оружие, уселись на скамейки рядом с бараками, закурили и начали рассказывать что-то смешное. Чарапич потрепал их по плечу, что-то сказал, вероятно, поблагодарил за хорошо сделанную работу.
Меня посадили в пустой грузовик и повезли обратно в Баницу. В грузовике я был один. Все еще со связанными руками, я лег и вытянулся на полу кузова. На проселочной дороге страшно трясло, пока мы не выехали на асфальт. Я думал о товарищах, с которыми этим грузовиком я ехал на казнь, а сейчас возвращаюсь без них. Неисповедимы пути Господни, доктор! Я плакал, как ребенок. Их замученные тени были рядом со мной. Мой плач перешел в рыдания.
В лагере меня отвели в камеру, вероятно, по приказанию Вуйковича.
Вам пора идти? Ну и хорошо. Сегодня я что-то много говорю. Когда будет время, вы приходите, я вас жду, пока меня отсюда не отнесут на погост. Шучу, вам еще долго, доктор, предстоит слушать старого болтуна.
* * *
Знаю, что нелегко, доктор, каждый день такое слушать, но вы ведь сами этого хотели. Если бы вы знали, что вам предстоит услышать, может, вы бы и не стали связываться со мной. Хорошо, если это не так. Тем лучше.
Как я себя чувствую? Может быть, оттого, что меня переполняет желание рассказать вам все до конца, я совсем не думаю про болезнь. Она уходит на второй план. Но вернемся туда, где мы остановились в прошлый раз.
А было это в тюремной камере. Охранники сняли проволоку с моих рук, принесли еду, как и всякому другому заключенному: кусок кукурузного хлеба и порцию баланды. Вот и весь обед. Хлеб я припрятал до вечера. От моих первоначальных восьмидесяти килограммов с лишком осталось менее сорока.
Кроме надзирателей, никто ко мне не заходил. Я оставался один, всецело погруженный в свои мысли. Меня преследовали сцены казни. Видел лица моих земляков под прицелом. Слышал их крики, чувствовал, как доктор Юнг кладет мне ладонь на грудь, чтобы определить, где бьется сердце. Мне казалось, что в моей камере раздается плач цыган, что я снова вижу, как цыганки целуют сапоги своим палачам. Вижу, как безмолвно уходят под пули евреи. В ушах снова звучит «Fojer!».
Временами в мысли ко мне приходила моя мать, восклицая: «Горе мне! Куда тебя ведут, сынок?» И мои слова: «Не горюй, мама! Ты еще увидишь сына!» Как она сможет меня увидеть, если Вуйкович посылает меня туда, откуда еще никто живой не возвращался, где душа покидает тело медленно, превращаясь в дым? Я пытался представить себе лицо своей близкой смерти. По ночам я молился и знал, что есть Тот, Кто слушает мои молитвы. Я был в тесной камере с низким потолком и бетонным полом. Но дух мой был все так же свободен, как птица, и мог лететь сквозь пространство и время, куда и когда захочет.