Кажется, Джон уже полностью выстроил в голове план кровавой мести. Осталось лишь доработать, довести до ума некоторые детали. И этот план Джону нравился.
— Конечно, у каждого человека, даже у такого похотливого ублюдка, должен оставаться шанс. Хоть и мизерный, чисто теоретический. Пусть вспомнит о том, что он мужчина, а не баба в штанах. И еще: пусть посмотрит в зеркало на свою рожу и поймет: скоро это личико будет разломано. И новая мордашка не очень понравится знакомым женщинам. А сам он будет передвигаться на костылях. Или в инвалидном кресле. Кстати, можно и без пениса остаться. Когда работал в ФБР, я сталкивался с жестокими убийствами мужчин, их оскоплением на почве ревности. Часто злоумышленники применяли садовые ножницы. Кстати, это удачная мысль — садовые ножницы. Отрезанный пенис вместе с яйцами засовывали жертве в рот, прямо в глотку. И бывший любовник умирал от асфиксии.
— Тебя не остановит то, что можно запросто угодить в тюрьму?
Сейчас на лице Джона блуждала сатанинская улыбка, будто он живо представил момент кровавой расправы над любовником. В его воображении Чарли, уже оскопленный, с изуродованным лицом и переломанными ногами, ползал в кровавой луже, поднимал руки и, рыдая, от боли и унижения, молил о пощаде. Еще надеялся спасти жизнь, хотя, конечно же, сердцем понимал: его убийца неумолим. Оттяпанный садовыми ножницами пенис скоро окажется в глотке.
Может быть, Джон видел своего обидчика с лицом, обмотанным заскорузлыми кровавыми бинтами. Чарли, дрожащий и жалкий, передвигался по открытой веранде в инвалидном кресле. Он выполз из дома, зная, что жить ему остается совсем недолго. Да и что это, если разобраться, за жизнь. Мученье, горе, слезы, изматывающая боль, пытка ежедневно видеть в зеркале свою обезображенную физиономию… Чарли решил полюбоваться закатом, последним закатом, который он видит в своей грешной и грязной жизни. Он вернется в дом, откроет коробку, где хранит револьвер. И прижмет дуло к виску.
— Суд и тюрьма? — переспросил Джон. — Нет. Эта ерунда меня не остановит. Я никогда не сдерживал порывов, которые идут от души, от сердца. А жюри присяжных, я это знаю по опыту, очень, просто очень снисходительно относится к обманутым мужьям, которые восстанавливали справедливость подсудными методами.
— Ты никогда не думал, как Ольга ревновала тебя, как переживала, когда узнавала о твоих изменах?
Вопрос вернул Уолша от сладких грез о скорой мести, сдобренных кровавыми картинками, на грешную землю. Он нахмурился и надел солнечные очки. Крыть было нечем, и он отделался расхожей банальностью: