Обложившись урядными грамотами, сметами и отчетами, стольник за шесть дней провел сверку расходных книг и сложил их в сундук. На седьмое утро супруги отправились к правителю всея Руси. Мария Годунова – в легком возке, обитом изнутри кошмой, а снаружи крытом темно-бордовой кожей. Ее супруг, царевич и юная Ирина гарцевали верхом, поглядывая на окружающих сверху вниз. Впрочем, от верховой езды путники ничего особо не выигрывали, поскольку все равно тащились со скоростью телег, груженных дорожными припасами.
Девять хорошо одетых слуг, три десятка лошадей, четыре повозки, бояре с дорогими поясами, сверкающими золотом и самоцветами – обоз выглядел весьма внушительно. Простые смертные издалека склонялись перед ним в поклонах, служивые люди уважительно уступали дорогу, и подобное отношение встречных людей доставляло Ирине немалое удовольствие. Такое, что девушка ни разу не сменила седло на более удобный диванчик в возке.
Телеги ползут медленно, даже легко нагруженные и запряженные парами лошадей, а потому путь из Новгорода через Валдай, Верхний Волочек, Торжок, Тверь, Клин, Дмитров и Сергиев Посад отнял полный месяц, и в Александровскую слободу путники въехали, когда в небе уже закружились первые крупные снежинки.
В этот раз Годуновы остановились на подворье боярина Скуратова – оно было куда просторнее каменных палат царского постельничего. Здесь супругам даже отвели собственную опочивальню с горницей перед ней, в каковой вольготно расположилась Ирина Годунова и три ее служанки.
Вечером Борис с Марией сходили в баню, пропарившись там почти до полуночи, потом удалились в опочивальню, где не заснули до самого утра в тревожном ожидании встречи с царем. Сию тревогу молодые супруги глушили в страстных объятиях и долгих сладких схватках. Да так усердно, что, задремав перед рассветом, ухитрились проспать заутреню.
Но после богослужения, едва отзвенели церковные колокола, стольник, одевшись во все чистое и прихватив свиток с планом дворца и указанием завершенных построек, отправился в палаты настоятеля.
Государь всея Руси к сим годам успел притомиться игрой в аскетичного монаха – и потому восседал на резном кресле из темно-красной вишни в красной же ферязи с богатым золотым шитьем и собольей оторочкой, в шапке с большим самоцветом на лбу. На пальцах сверкали перстни, посох обвивала золотая чеканка, сапоги имели яркие яхонтовые наносники. Яркие богатые наряды красили бывалого правителя, оттеняли цвет лица, прятали морщинки на шее, и потому выглядел царь куда моложе своих сорока лет. Пожалуй что лет на тридцать, не более.