— Что же вы? Гимназист! Сколько вас приглашать?
Леська подошел поближе и уселся на полу рядом с Комаровым. Анархисты поставили «буржуйку», трубу вывели в единственное окошко, растопили чурками и стали печь картофель.
Леська с детства любил глядеть на пламя, вот и сейчас загляделся на огонь и впал в задумчивость. Невдалеке стояли четыре лошади, хрустя овсом и время от времени гулко стукая копытом по деревянному полу. Одна из них, совершенно красная, с лилово-заревыми отливами, повернула свою прекрасную голову к Леське и тоже загляделась, точно гадая: этот ли будет ее хозяином или останется тот, прежний, который гонит в рысь, а облегчаться не умеет?
— Давно вы знаете Капитонову? — спросил Комаров.
— Нет. Только вчера познакомился,— ответил Леська.
— А об ней изволили слышать чего-нибудь?
— Пока нет.
— Так вот: не пугайтесь, коли услышите! Эта женщина зарубила своего мужа топором.
— Почему?
— Просто по-человечески. Супруг заставлял ее, извиняюсь, торговать своим телом и бил ее смертным боем, если она не приносила выручки. Как такую не оправдать? Вот мы и оправдали.
— «Мы»?
— Ага. Как раз я тогда был одним из присяжных заседателей, в то время время состоявши пастырем баптистов.
— Простите, Устин Яковлевич, но если так, почему же вы на войне? Ведь баптистам, насколько я слышал, запрещено проливать чью бы то ни было кровь.
— Запрещено. Но я с недавнего времени более не баптист.
— Как же вы так внезапно переменили веру?
— А такие вещи только внезапно и делаются. Читал я всякие такие книжки, а перешагнуть через все это не мог. Может, духу не хватало. А когда случилась эта история с Караевым — знаете, наверное? — я сразу поразительно все понял.
Леська покраснел. Смерть Караева образумила даже попика. Он вспомнил свой разговор с Гринбахом и стал как-то неприятен самому себе, хотя ни в чем упрекнуть себя не мог.
— А религия наша не самая худшая: у нас ни икон, ни облачений, никакого такого православного театра, где священник играет Христа, а дьякон — ангела. Попы работают у нас бесплатно. Собирались в неделю раз и хором пели:
Мы все войдем в отцовский дом,
И, может быть, уж вскоре…—
запел Комаров довольно приятным тенором.
Как счастлив тот, кто в дом войдет!
Рассейся, грех и горе!
Или вот эта:
Осанна божью сыну,
Ибо он так любит нас!
Соблюдем же, как святыню,
Свыше данный нам наказ.
Кое-кто из головорезов подхватил песню и пел ее истово, смиренно, как и подобает подлинному христианину, отрицающему кровопролитие. Пели довольно сносно, не пытаясь перекричать друг друга, как это делают в деревнях. Леська прилег, оперся на локоть и глядел на одного Комарова. Вскоре Комаровых стало двое. Потом четверо. Наконец, полная комната Комаровых.