— Спит! — тихо сказал Устин Яковлевич и приложил палец к губам. Пение прекратилось.
…Когда Леська проснулся, поезд стоял среди поля. Холодным огнем пылала заря, и от этого мир выглядел как-то особенно сиротливо. Но поле не было безлюдным: сотни молодух рыли окопы. Среди женщин ходили военные моряки и отдавали приказания. Вот мелькнул Гринбах. Он ходил по брустверу и что-то объяснял стоявшим на дне окопа. Потом и сам спрыгнул в окоп.
Каким чужим и далеким показался Леське его бывший друг, и в то же время как он вырос в его глазах… Очень не хотелось признаться, но в этом новом для Леськи человеке ощутимо отсвечивала революция.
К теплушке на паре вороных подъехала Тина.
— Ну-ка, где у вас тут наша гимназия? Не съели ее за ночь? А ну, давай на тачанку! Едем в город Армянский!
Леська спустился к Тине. Ему и в голову не приходило ослушаться.
И вот опять жеребцы начали свою грызню, и это казалось тем стихийнее, что мчались они теперь без дороги.
— Завтракал?
— Не успел.
Тина перевела аллюр на шаг, сунула Леське вожжи и принялась готовить завтрак. Леська увидел натюрморт, достойный всех «малых голландцев»: появилась крупно отрубленная багровая ветчина, кое-где пропитанная зеленью селитры, полголовы русско-швейцарского сыра и строганина, взятая, очевидно, у сибиряков: на юге рыбу не строгают. Леська недоверчиво жевал нельму, стараясь угадать, с какой именно рыбой он имеет дело.
— В животике разберут,— в утешение сказала Тина.
Леська взглянул на нее внимательно и только сейчас понял, откуда эта вульгарщина: Тина зверски накрасила губы, щеки намалевала круглым румянцем под стать «яблокам» у карусельных коней, а брови толщенно растушевала погашенной спичкой.
— Зачем вы намазались? — брезгливо спросил Леська.
— Не нравится?
— Нет.
— Вчера нравилась больше?
— Да. Не люблю накрашенных.
— Слушаюсь, ваше благородье! — весело крикнула тина и отдала по-военному честь.
Затем достала носовой платок, плеснула на него из большого медного чайника и начала стирать краску, не жалея ни губ, ни щек, ни бровей.
— Ну, как теперь?
— Еще немного. Здесь и вот тут.
— А теперь?
— Теперь хорошо.
— Поцелуешь за это?
— Не могу. У меня невеста.
— Невеста без места, жених без ума,— сказала Тина, чтобы что-нибудь сказать. Потом высоко подняла чайник и стала пить из носика.— На! Пей! У меня чашек нет.
Леська хлебнул — оказалось пиво.
— Теперь опять я.
Она сделала несколько глотков и снова передала Леське чайник. Так они менялись несколько раз. Ела Тина с заразительным увлечением. Вообще все, что она делала,— делала с аппетитом. Леська смотрел, как вонзаются ее звонкие зубы в ветчину, как наливаются ее пышные губы, как она пьет большими звучными глотками, и думал: эта женщина зарубила топором своего мужа…